Он покачал головой.
— Боже мой! До сих пор мне попадались девушки, которые просто мечтали выйти замуж. Впрочем, я готов подождать ради такой девушки, как вы. Когда придет конец этой войне — на следующий год? в 1917-м? в 1921-м? в 1925-м?
— Какое великодушие! — хмыкнула Наоми. — Вы будто осветили меня. Как тот египтянин сфинкса. Но факел погас, а сфинкс остался таким же, как и был.
— Ладно. Пример со сфинксом годится. Вы так и не сказали ничего определенного.
Наоми сказала, что не может с бухты-барахты сесть ему на шею, ибо это предполагало бы согласие, а она его не давала. Застольный спор он выиграл.
— Бог ты мой! — изумился Шоу. — Ну когда такое бывало, чтобы девушка платила за ужин, на который их пригласили? Не заставляйте меня краснеть.
В гавани Сиднея, в гуще паромов, лоцманских катеров и шлюпок, они прошлись под парусом на чудесной яхте, принадлежавшей коллеге отца лейтенанта Шоу. В вестибюле отеля легкое прихрамывание Робби даже вызывало уважение, послужив поводом для рассуждений на военные темы для тех, кто до сих пор свято верил, что главная задача войны — наносить храбрецам чрезвычайно легкие ранения.
Наоми взбудоражили поцелуи, которыми они обменялись в тот вечер перед тем, как выехать из отеля «Австралия», и на следующее утро перед отплытием его парохода из гавани Дарлинг. В конце концов, как знать — может, она целовала будущего мужа, с которым свяжет себя на всю оставшуюся жизнь. Вероятно, поцелуям суждено было ознаменовать череду ритуалов и плотского волнения. Наоми ощутила прилив энергии и легкое приятное волнение. Но — не экстаз. Может, все это должно было ощущаться по-другому? Пережитое минувшим вечером отнюдь не заставило Наоми прокручивать эти события в памяти вновь и вновь, заснула она, как обычно, быстро. И в ее сновидениях Роберт Шоу не присутствовал. Присутствовал в них Кирнан, но отнюдь не в ипостаси возлюбленного, а человека, глубокомысленно изрекающего в пронизанном солнечным светом мире снов разные приятные вещи. Кирнан не канул в забвение.
15. Конец Лемноса
На Лемносе у Головы Турка зарядили штормы и дождь, по ночам превращавшийся в снег. Куда теплее было оставаться в отделениях, не возвращаясь в свои медсестринские палатки. Когда наступал рассвет, женщины по обледенелым каменным дорожкам шли на завтрак — кстати, при нынешнем начальстве завтраки заметно улучшились.
Инфекционные отделения были переполнены тифозными больными, а в обычных начался наплыв подхвативших воспаление легких. Ранения в основном были пулевые в голову, случавшиеся из-за того, что некоторые неосмотрительно высовывались из-за брустверов. Были случаи и осколочных ранений. С наступлением зимы война отчетливо перешла в стадию позиционной — заснеженное и обледеневшее пространство исключало всякую возможность маневра, и дивизии, вместо того чтобы продвигаться вперед, на свою беду застревали в окопах и траншеях у Анзака и Геллеса. Так что любые передвижения оставили на более благоприятное время года.
У столовой санитары разгружали рождественские подарки — жестяные банки с кенгуру и бумерангом, в которых лежали шоколад и пудинг быстрого приготовления. В банки были вложены и письма — «Дорогому солдату из Австралии!». До Рождества оставалось десять дней, а на Лемносе ежедневно высаживались свежие силы, в конце концов людей стало столько, что они едва умещались в палаточном лагере. Салли и Слэтри, возвращаясь после очередного посещения бродячих торговцев, видели марширующих солдат. На их исхудавших лицах была заметна усталость. Казалось, они пока не верят, что остались в числе живых. Камни и скалы в конце концов что на Галлиполи, что на Лемносе одинаковы.
От проходящих мимо колонн несло вонью — не только давно не мытыми телами, но и гниющей на них формой. Они были сплошь завшивлены, а вши эти были разносчиками окопной лихорадки. Для облюбовавших складки кожи вшей царило вечное лето. Об этих солдатах поговаривали, что их вытурили из Галлиполи. Источником слухов была одна из старших сестер.
— Только ни слова об этом греческим торговцам.
Салли уже знала, как греки ненавидят турок. Но, если опять же верить слухам, любой из этих греков вполне мог оказаться турецким шпионом.
Когда рождественские гирлянды уже украсили домик Молодежной христианской организации в Мудросе, в один прекрасный день число раненых сократилось, что можно было считать крупным везением. На следующий день оно не выросло, на второй и третий — тоже. Уменьшение числа раненых и больных можно было списать на счет человеческой разумности.
Офицеры — из тех, что могли ходить, санитары и медсестры устремились в порт, куда ночью доставили очередную партию с Галлиполи. Но все разговоры велись так, будто люди изъясняются при помощи какого-то шифра. Складывалось впечатление, что любая фраза прослушивается каким-то незримым третьим лицом, и все попытки обсуждать провал на Галлиполи будут сурово пресекаться.