Военные прислали к ним, судя по всему, опытного хирурга, майора Дарлингтона. Но держался он отчужденно, Митчи с Наоми сошлись с леди Тарлтон в мнении, что военные решили от него избавиться, но не из-за того, что он плохой хирург, а, вероятнее всего, из-за его нелюдимости. Леди Тарлтон тщетно добивалась от лондонского отделения Красного Креста присылки еще одного гражданского хирурга, будто в те дни такое было возможно.
Дарлингтон был долговяз, слегка сутулился, что придавало его облику некоторую привлекательность, но слова его нередко попадали в засаду мысли, и он умолкал, так и не договорив. Однако вскоре он стал душой госпиталя. Слухи о его мастерстве пошли от операционных сестер. А он, в свою очередь, был несказанно рад оказаться в больнице, где в его распоряжении была собственная бактериологическая лаборатория.
Его подчиненной была молодая женщина, доктор Эйрдри, миниатюрная, с вьющимися волосами, поступившая как волонтер из Шотландской женской больницы, в Бенктен ее направили по просьбе леди Тарлтон. Ее тоже стали считать местным сокровищем. Но Дарлингтон был и оставался сокровищем куда более ценным.
Митчи с майором Дарлингтоном, Наоми с доктором Эйрдри совершали обход приемного покоя, распределяя поступивших по палатам. У Эйрдри еще не утихла обида за назначение в Шато-Бенктен. Однажды она выдала на своем шотландском диалекте:
— Стать волонтером только ради того, чтобы тебя послали костоломом в эту чертову Булонь.
Она мечтала о Средиземное море или Месопотамии. Но носившиеся вдоль обсаженной вязами аллеи к Шато-Бенктен санитарные машины заставили ее изменить мнение о леди Тарлтон как о светской даме, способной лишь нанимать горничных.
Вскоре у Эйрдри и майора Дарлингтон стало очень много работы в операционной, а два молодых палатных врача были просто завалены ею выше головы, так что Митчи с Наоми приходилось принимать решения самостоятельно. Они инструктировали недавно прибывших нескольких австралийских медсестер и других сотрудников Красного Креста, нанятых леди Тарлтон, делали карандашные записи о ранениях и лечении на листах, висевших в изножье коек всех пациентов, совсем как в наилучшим образом организованных госпиталях. Они назначали дозы морфина и других препаратов и принимали решение о перевязках и орошении ран. К Наоми вернулась былая уверенность, которой она не помнила со времен «Архимеда». Она научилась не тревожиться о добросовестно принятых решениях. Мужчины на койках в приемной палате усмехались, слыша ее австралийский говор. Приносит ли пользу характерный выговор персонала тем, кому он напоминает о родине?
Наоми действовала во вневременном режиме, понятие времени суток и такого временного отрезка, как час, перестало для нее существовать. Секунды еще что-то значили — без них не обойтись при измерении пульса. А следить за такими гигантскими отрезками времени, как час, было просто недосуг. Прибыл конвой — девяносто раненых из Позьера, и Наоми проработала больше суток, не догадываясь об этом, заметив только, что легкость верхней части тела никак не согласуется с тяжестью в нижней, например в ногах. Фактически исполняя обязанности старшей сестры, она при этом день и ночь делала перевязки и таскала кислородные баллоны в газовые палаты. Список, который она оставила в отеле «Дорчестер», казался чем-то вроде переложения «Потерянного рая», если вспомнить, что ей пришлось делать в те дни после Позьера.
К началу августа 1916 года, того самого, которому предрекали победу, палаты были забиты англичанами, австралийцами и даже индусами. Им прислали еще одного молодого палатного врача, по здоровью признанного медицинской службой невоеннообязанным. Также из Лондона вызвали отряд добровольных помощников, разумеется, благодаря влиянию леди Тарлтон в Красном Кресте.
— Мой муж безнадежен, — тихо пожаловалась она Наоми и Митчи однажды утром, когда они пили обжигающий чай в столовой. — Ему не по душе то, что я делаю, и настойчивость, с которой я тереблю его приятелей. Он уверяет, что никакого влияния у него нет. Лгун он и сплетник — вот кто. Такие могут только разрушать, а не созидать.
А затем, будучи отнюдь не сплетницей и не лгуньей, а как раз человеком действия, она отправилась взглянуть, как английские волонтеры готовят раненым завтрак.
Из Бенктена было легче попасть в Англию. Майор Дарлингтон занимался этим в дополнение к хирургии и работе в патологоанатомической лаборатории. Доктор Эйрдри и палатные врачи были солидарны с Дарлингтоном в нежелании отправлять солдат обратно на фронт без хотя бы краткого отпуска в Англию. Аргументы об уклонении от исполнения долга никак на них не действовали. За исключением редчайших и самых бесспорных случаев выздоровления или под нажимом самого солдата, яростно требующего возвращения на фронт, они отправляли всех транспортабельных, в том числе с пост-травматическим синдромом, на машине «Скорой помощи» на паром. А ремонтные работы в Австралийском добровольческом шли полным ходом. Леди Тарлтон наняла рабочих рыть в летнем саду ямы под канализацию и отопительные котлы и доить трех коров, которых она приобрела, чтобы обеспечить раненых свежим молоком. Карлинг оказался незаменимым мастером на все руки.