Послышался чей-то очень знакомый голос, Салли мучительно пыталась разглядеть, кто это, но в тусклом свете в палатке и в предрассветной мгле за ее стенами так и не смогла. Кэррадайн наклонилась над ней поправить одеяло. Откуда-то доносились звуки оркестра, покрикивание санитаров, а внутри, громко жужжа, бились о брезент здоровенные мухи.
— Смотри-ка, — сказала Кэррадайн. — На одеяле две буквы — RF, а внизу еще и Republique Francaise. Снова то самое — Parlez-vouz, тебе не кажется?
Протянув руку, Салли взяла Кэррадайн за локоть. Локоть показался ей таким сильным, реально существующим. И взглянула Кэррадайн прямо в глаза.
— Я надеялась, что вам всем ничего не грозит, — сказала Кэррадайн.
— Но мы ведь оставили тебя с твоим мужем, — запротестовала Салли. — Ты с ним, не я.
— Ах, — отмахнулась Кэррадайн. — Ладно, об этом потом.
— У него такая жуткая рана в голову…
— С ним все нормально. И речь нормальная. Готов хоть завтра участвовать в выборах в парламент по примеру своего отца.
Кэррадайн сняла с Салли морскую рубаху, в которой она так и оставалась, потом помыла ее: плечи, груди, живот, гениталии — все. Ее прикосновения показались Салли высшим наслаждением.
— А остальных ты тоже помыла? — спросила она.
— Ну конечно, все такие чистенькие и готовы почесать языком.
— О, — сказала Салли. — А как Эрик?
Кэррадайн перешла на их типично медсестерский шепот.
— Врач из Англии — из больницы в Сэдбери — предупредил, что его выздоровление в моих руках. Самое ужасное, что он скорее всего прав. Эрик так привязан ко мне. Расплакался, когда я уезжала сюда. У него вообще теперь глаза все время на мокром месте, потом он сердится, а после — рассыпается в извинениях. Вот что эта рана наделала. Иногда у него бывают периоды расстройства сознания, он бредит. Тогда ему кажется, что весь мир против него. За эти четыре месяца я насмотрелась на рыдающих после ранения головы мужчин больше, чем за всю жизнь.
Ощущение от прикосновения полотенца было сказочным. Неужели эта ткань и раньше существовала? До той самой торпедной атаки?
— Проблема в том, — сказала Салли, — что мужчины слабаки. Некоторые бросились с плота в море. А вот Митчи…
Кэррадайн кивнула — кивок относился только к тому, что касалось Митчи и перенесенных ею мук.
— Ну, могу только сказать, что ее прооперировали. Больше ничего не знаю… Большую часть времени приходилось быть хирургической сестрой. У меня хорошая палатка, уютная. При условии, что здесь вообще уместно говорить о таких вещах, как «уютная палатка». Но моя на самом деле уютная. И есть все, что мне нужно.
В придачу двое преотвратных типов — санитаров. Педерасты. — На глазах Кэррадайн вдруг показались слезы. — Боже мой, я такая же жестокая, как те, в больнице Сэдбери, — горестно заключила она.
Кэррадайн поднялась. Другая медсестра закончила мытье Оноры, которая все время болтала без умолку, хоть и вполголоса.
— Кэррадайн! — прошептала Онора. — Кэррадайн — сахарная глазурь на торте выживания.
Онора уселась в постели. Салли заметила силуэт Фрейд. Та — тоже в матросской нательной рубахе — беспокойно ерзала на раскладушке.
Салли вновь заснула, разбудила ее чмокнувшая в щеку Наоми. Наоми тоже была в длиннющей нательной рубахе, с накинутым на плечи одеялом. Ее знобило.
— Представляю себе, как бы на все это посмотрел наш папочка, — сказала она. — Нам сказочно повезло, той ночи нам бы ни за что не выдержать. Мы бы все пропали.
— Уверена, ты бы не пропала, а выдержала, — резко возразила Салли.
Тут в палатку вошли офицер со старшей сестрой и санитаром. Офицер, человек средних лет, держался как-то уж слишком уверенно для военно-полевого хирурга. Вошел он почти бесшумно, молча, однако женщины тут же заметили его появление и устремили на него любопытные взгляды. Салли, опустив ноги на неопрятный пол, уселась на матраце.
— Леди, — объявил офицер, — я полковник Спэннер. Добро пожаловать на Лемнос. Хочу поздравить вас с благополучным спасением.
Но, похоже, благополучно спасшиеся не удостоили полковника даже улыбки. Онору слова офицера ощутимо задели за живое, и она метнула язвительный взгляд на Салли. Неттис, лежавшая в дальнем конце палатки, изменилась в лице, эту гримасу Салли уже видела, когда Неттис за сутки до этого снимали с тонущей лошади. В этом неприкрытом высокомерии полковника и стремлении властвовать было что-то неуместное — ладно, будь они на службе, но сейчас-то они находились в прострации, если называть вещи своими именами.