В прошлом году Манюня подхватила какой-то совершенно отвратительный вирус. Она болела тяжело, с высокой температурой и неотложками, практически прописавшимися в нашем доме. Я была при ней неотлучно. Сбивала жар, ставила уколы, делала компрессы и поила теплым морсом. Три дня, пока Манюня отчаянно температурила, я не сомкнула глаз, почти не ела, только пила кофе, чашка за чашкой. Манюня выздоровела, а я стала напоминать тощую, облезлую помоечную кошку. Именно в тот момент, отправившись в торговый центр за покупками, я зашла в магазин косметики и, совершенно неожиданно для себя, купила этот крем. Сказать, что он был дорогой, это не сказать ничего. Зачем я его купила? А вот не знаю. Консультант, каким-то шестым чувством опознав во мне перспективную покупательницу, соловьем разливалась, рассказывала об этом чудо - средстве, демонстрировала тяжелую баночку, уверяла, что крем, рецепт которого был разработан еще в прошлом веке, способен не только вернуть былую красоту лицу, но и сделать его обладательницу невообразимо счастливой. Я слушала, кивала, а потом взяла баночку в руку и ощутила необычный аромат. Так, должно быть, пах подарок Азазелло*.
Я купила этот крем, вот только так и не решилась им воспользоваться. Убрала подальше. Еще, помнится, подумала, что возможно подарю его кому-нибудь. А что? Отличный подарок, ведь не каждая женщина решится на такую неприлично дорогую покупку.
Сейчас, глядя на собственное неприглядное отражения, я поняла, что пришла пора воспользоваться чудо - кремом. Чуть ли не зубами разорвала прозрачную пленку, открыла крышечку и вдохнула странный аромат. Пахло травами и, почему-то аптекой. Зачерпнув густую массу, нанесла ее на лицо, шею и грудь и уставилась в зеркало, словно надеясь, что косметическое средство сотворит со мной чудо. Шли минуты, но никакого видимого результата я не наблюдала, а потом стало и вовсе смешно. В самом деле, что-то я совсем размечталась, не хватало мне еще взлететь, как Маргарита**. Пришлось брать проверенные патчи для глаз и лепить их на себя в надежде, что они хоть немного уберут отеки.
Через час я стала напоминать человека, глаза открылись и губы вернули прежнюю форму и размер. А еще я поняла, что зверски проголодалась.
Манюня появилась на кухне, когда я устроилась за столом с чашкой кофе и бутербродом с колбасой. Да, и в нашем холодильнике время от времени появлялись вредные продукты, например, докторская колбаска. И сейчас она была, как никогда, кстати.
Дочь вошла на кухню, пожелала доброго утра и принюхалась.
- Садись, - велела дитятке, прожевав хрустящую корочку батона.
- Мамуль, покормишь? - подхалимки спросила Манюня.
- Куда ж я денусь, - улыбнулась и поднялась, чтобы приготовить дочке завтрак.
- Омлет сделай, пожалуйста, - попросила дочь.
- И омлет, и чай, и гренки, - согласилась я. - А ты пока умойся и, ради бога, сними эту жуткую пижаму.
Манюня действительно было облачена в нечто бесформенное, ярко-розового цвета, напоминающего взбесившегося поросенка.
- А мне нравится, - Манюня упрямо поджала губки.
- А мне нет. Твоя пижама портит мой аппетит, так что иди с глаз долой, - распорядилась я. - У тебя десять минут.
Манюню как ветром сдуло.
Омлет уже радовал глаз золотистой корочкой, когда у меня зазвонил телефон. Я глянула на экран и сбросила вызов. Этот номер не был сохранен в списке контактов, но я прекрасно помнила кому он принадлежит. Гаев, что тебе еще от меня надо?
Он звонил еще два раза. Я уже готова была снять трубку и напомнить о наших договоренностях, но Гаев, словно вспомнив свое обещание, прервал вызов. А на следующее утро я убедилась, что он сдержал свое слово…
Входная дверь хлопнула так, что зазвенела посуда, стоящая на кухонном столе. В кои-то веки я пришла домой рано, раньше Манюни и, как настоящая мать, стояла у плиты и варила борщ. Борщ у меня знатный, еще по прабабушкиному рецепту, дочь его любила. Да и я, признаться, тоже. Я как раз забрасывала в кастрюлю мелко нарубленную зелень, как вздрогнули чашки. Судя по звуками Манюня сбросила обувь и убежала в свою комнату. Хлопнула межкомнатная дверь и стало тихо. Я отложила ложку и пошла на разведку. У двери в дочкину комнату притормозила и прислушалась, до моего слуха донеслось дочкины рыдания.
Первым моим порывом было вломиться к Манюне, выяснить, что за гад довел дитятко до слез, а потом закопать смертника живьем, предварительно оскопив. Так бы я и поступила, если бы Манюне было, к примеру, десять лет. Но имея совершеннолетнюю дочь, волей - неволей приходится учиться сдерживать душевные порывы. Ну, чтобы не нарушать личное пространство своего взрослого ребенка.