— Жених и невеста. Тили-тили тесто.
— Дураки! — кричу я. — Мы же просто за желудями.
А за спиной кривляются и верещат:
— Тесто засохло.
— Невеста сдохла.
— А невеста-то, ой, мамочки, выше жениха!
Я шел за коляской, приволакивая ноги, как за гробом, и колеса заунывно подпевали мне скрипом.
Зойкин дом с улицы не разглядишь. Старинная каменная постройка спряталась за стеною деревьев и виноградных лоз. Двор широк и запущен. У сараев растут два дуба да корявая алыча. Остриженный под уголовника сибирский кот — жертва надвигающейся зимы — диковато поглядывает с карниза. И больше во дворе ни души: бальзам на мою расхристанную душу.
— Где же твои желуди?
Я пожал плечами. Пробежка вокруг дома с Токой на плечах представилась мне в эту минуту приятнейшей из забав. Дубы на месте — значит, Зойка не соврала.
Тока не успел закрепить свою победу нравоучением, как у сараев зашелестели дубовые листья. Предприимчивая натура Ваки не терпела покоя.
— Мальчик, тебе кого? — окликнули его из окна.
— Мне? — удивился Вака. — Никого. — И показал на ладони заморенный желудь сначала женщине, потом нам.
Реакция была странной. Голова тотчас исчезла, а на обвитой плющом веранде появилась другая женщина в восточном, небрежно запахнутом халате. На худощавом, резко очерченном лице откровенное любопытство.
— Вы за желудями, — не спросила, а как бы утвердилась в мнении она, — к Зое.
Оставалось лишь согласиться с ней.
— Так это ты был в парке?
Я опустил голову.
— А Зоя ждала, что ты придешь.
У меня заполыхали уши. Даже шею пощипывать стало. Женщина еще что-то говорила. Слова были приветливые, а поставленный голос резковат, как будто она сердилась. Сдается, нас приглашали зайти в дом, но твердо я уловил лишь одно: Зойка заболела, лежит в больнице.
— Подождите минутку, — попросила женщина, когда мы зачастили отходную: извините и прочее.
Проводив взглядом шуршащее разноцветье, я покосился на братьев. Вака нашел время заняться болячкой на голове. На обветренных губах Токи вызревала ухмылка. Все, теперь дожидайся какого-нибудь прозвища. За ним не заржавеет. Но, странное дело, мысль об этом уже не была столь прилипчива, как прежде. Мелькнула и пропала. Откуда-то издалека нашептывал мне Зойкин голос: «Приходи», и снова по шее прошлись иголочки.
Я поддал Ваке по руке, чтоб не позорил общество. Он не обиделся:
— Знаешь как чешется.
Женщина спускалась во двор, туго перетянутая поясом халата, отчего ее высокая, тонкая в талии фигура стала очень похожа на Зойкину. В такт шагам покачивались два ведра… с желудями.
— Это вам всем от Зои. Вы ведь обещали прийти за ними?
Братья уставились на меня, как будто увидели впервые. Получалось, что знал я все это заранее и скрывал. А если не знал и не догадывался, а Зойка собирала желуди просто так? Без моей просьбы, и ждала? Что ж она, дурочка?
— Все некогда было, уроки, — сказал я смурным голосом.
Высыпая желуди в коляску, так что она наполнилась до краев, Зоина мама хвалила нас за старание, а сама все медлила, словно ждала от нас еще чего-то, кроме «спасибо» на разные голоса.
Вот уж разровняли руками наше сокровище. Передали пожелание Зойке, и скрипнуло колесо. Мы пошли со двора тесной кучкой. Я обернулся. Зоина мама стояла на том же месте и грустно глядела нам вслед.
— Скажите, пожалуйста, а где… та больница?
Лишь по улыбке, озарившей худощавое, такое пронзительное лицо, я понял, как нужны были именно эти слова.
— Сейчас к ней нельзя, карантин. Но я обязательно передам, что вы были.
Теперь мы тянули осевшую по самые оси коляску со всеми предосторожностями, как возят тяжелобольных. Вровень с бортами плескалось желудевое половодье. На нас заглядывались мальчишки и взрослые. Но мы смотрели только вперед.
— А она девчонка — ништяк, — признался Тока. По его шкале ценностей это тянуло на четыре с плюсом.
Тревога закралась, когда мы еще не въехали во двор средней школы. Реденькая стежка из желудей тянулась от дороги к сараю, куда все сносили их. Двери были распахнуты настежь. На земляном полу валялся рваный брезент. Раздавленная сердцевина желудей успела потемнеть. Верно, все забрали еще вчера вечером.
Я поднял одну из побуревших половинок и попробовал ее на вкус. Во рту надолго осталась вязкая горечь.