Однажды средь бела дня пропал один желтоклювый. Гайда был человеком дотошным, принципиальным, как он сам любил подчеркнуть, и не успокоился до тех пор, пока не нашел за сараями кучку перьев. С этими перышками, зажатыми в мосластый кулак, он и пришел к нам искать управу на Чучу. Почему именно на нее, а не на того бездомного пса, который рыскал по окрестным помойкам, Гайда объяснить толком не мог, но пригрозил, что если еще обнаружит потраву, то открутит голову кошке.
Понять его расстройство было нетрудно, кому понравится такой разбой средь бела дня, да еще в столь трудное время. Для острастки мама потыкала Чучу мордой в те перышки и взгрела ее рукой. Дня два кошка не показывалась нам на глаза — обиделась. Потом все пошло как прежде. Мы подкармливали Чучу чем могли. И хотя дома она по-прежнему сидеть не любила, порой пропадала где-то до самой ночи, однако цыплят больше никто не трогал. Они росли и набирали силу на радость старику Гайде.
Похоже было, что затея с цыплятами сделала его разговорчивее, чем прежде. Спозаранку он беседовал с выводком:
— Ну, ну, живчики, все под себя гребем? Натуры у вас кулацкие, как я погляжу, а нынче это не модно…
Потом тем же тоном продолжал говорить с тетей Валей:
— Ну, ну, Демьяновна, как настроение в свете событий?.. Живы будем не умрем?.. Курей еще не надумала завести для ребятишек?
— Кормить-то их чем?
— Сами найдут — не баре. Травку, козявку, то да се…
— Ну да, травку-козявку… Своих небось жмыхом подкармливаешь.
— Есть маленько, — нимало не смутясь, соглашался Гайда.
Еще осенью привез он откуда-то на тачке три мешка подсолнечного жмыха — макухи — и теперь распаривал ее по утрам, мешая с зеленью. Макуху все мы, пацаны, уважали. Если удавалось раздобыть обломок коричневатой плитки, то грызли и сосали его вместо леденцов, долго смакуя горьковатый привкус жареных семечек. Обломки перепадали нам небольшие, поэтому три мешка жмыха представлялись таким богатством…
Война теснее сплотила жильцов нашего дома. Сначала во время воздушных тревог мы вместе отсиживались в укрытии, успевая переговорить обо всем, позднее просто выходили во двор, где, стоя под дубом, выискивали в небе вражеские самолеты. Вместе обсуждали последние сводки Совинформбюро и письма с фронта. Вместе окапывали во дворе деревья и виноградник. И только там, где начинались заботы о хлебе насущном, каждая семья обособилась больше, чем прежде: ни гостей, ни складчины, как в былые времена. У каждого своя печурка перед сараями, своя кучка дров, свои кроли, свои цыплята, своя грядка редиски, охраняемая с придирчивой ревностью. Вспоминаю о том не в укор — само время делало людей сплоченней и бескорыстней, но одновременно и жестче, и нетерпимей, чем прежде.
…Голову от второго цыпленка тетя Валя случайно углядела в траве. Гайда тут же собрал и пересчитал свой выводок. Точно: десять осталось. Речь, которую он держал после этого, хорошо слышна была и по ту сторону оврага, где мы играли в войну.
— …Ну я ее накормлю, я ее приголублю! Это ж надо, пакостница этакая, с потрохами сожрала… Погодите, погодите, она еще и до ваших кролей доберется. Она тварь такая, как повадится шкодить, так баста, отучать бесполезно. Ну я ее увижу, я ее накормлю досыта…
Когда я добежал до двора, обгрызенная цыплячья голова лежала перед Гайдой на ступеньке крыльца. Рядом сочувственно переговаривались между собой женщины.
Я хотел выяснить только одно, видел ли кто-нибудь, что потраву сделала Чуча, но, запыхавшись, только и смог выговорить:
— А вы видели… видели?
— Видел! — громыхнул с крыльца Гайда. — С утра здесь ошивалась.
— Ну и что? И что?.. Она каждый день, да, здесь бегает… Это ее дом.
— Вот и отбегалась. Баста!
— И верно, дикая она вовсе, — поддержала разговор тетя Валя. — Не ребенок — разве ей внушишь, чего нельзя, а что можно…
В тот же вечер отец посадил Чучу в корзину и отвез на окраину города, за вокзал. Отец был прав: лучше самим спровадить кошку из дома, чем ее прибьют или отравят соседи.
И все же наутро мы с мамой вспоминали о Чуче так, как принято поминать об умерших: не о том, с каким наслаждением драла она обои на стенах, и, разумеется, не о том, как однажды вместо нового мехового тапочка мама нашла под кроватью изжеванный кусок кожи. Мы вспоминали только хорошее, что возвышало в наших глазах Чучу: ее безупречную репутацию чистюли, ее независимый нрав, которого побаивались даже собаки, ее непревзойденную способность изнывать от ласки и нежности, когда из кухни доносился запах мяса. Разве будет у нас еще такая кошка?