Как опоздавшему мне выпало стоять «на васаре» и бдительно глядеть в оба. С вершины скалы далеко просматривались рябовато-серые ленты пляжей, побуревшие склоны обрывов, край парка, отороченный глянцевыми кустиками самшита. А сам заливчик, где должны были глушить рыбу, виднелся лишь наполовину. По расчетам моим, туда и должны были бросить закупоренные бутылки, но я просчитался. Свежий ветер заигрывал с моим пальтецом, да и каменное ложе вовсе не грело. А под скалой все тянули резину, все медлили. Когда внизу наконец ухнуло раз, а следом другой и осколки стекла тинькнули о скалу, у меня уже зуб на зуб не попадал от дрожи. Зато вскоре был жаркий костер и были цуцики — несколько полосатых бычков-задохликов, которых мы запекли в глине. Пропеченные до розовой корочки, пропахшие дымком, цуцики, пожалуй, не уступали по вкусу осетрине. Правда, я никогда не ел осетрины, но слышал, что она очень вкусная.
— Мирово глушанули, да? — не то в четвертый, не то в пятый раз допытывался у нас Хвощ, напрашиваясь на похвалы.
Мы споро обгладывали кости, небрежно бросали их в тлеющие уголья и чувствовали себя дикарями, завалившими мамонта.
Домой я возвращался, когда уже стемнело. Возвращение это из неуюта к теплой печке-голландке не сулило мне радости. Ведь там надо было поглядеть в глаза маме и сказать… Что сказать?.. Признаться во всем — значит, прощай вольница. Соврать — и совестно, и накладно: как убеждены мы были в ту пору, «правда хлызду выведет», непременно. И тогда…
Едва я переступил порог, как мама спросила, где я умудрился так вымазать в глине пальто и ботинки и отчего волосы мои пахнут дымом. Поразительно, как можно уловить такое — волосы пахнут дымом! Не оставалось сомнений, что весь мой обман мама разгадает сейчас столь же прозорливо, и приготовился к худшему. Но страх перед этим худшим подстегнул воображение и, словно бы из ничего, вдруг родил спасительную историю…
Мы с Евсеем собирали сучья в саду, на краю глинистого оврага… Да, да, мы собирали сучья по просьбе бабуси и жгли их. Такой большой костер запалили — искры летели выше деревьев. Это столь походило на правду, что я сам почти уверовал — так все и было. Поверила мне и мама. Привычно пожурила за грязь, да тем дело и обошлось.
С того дня у меня появился незаменимый друг, к которому мама отпускала меня в любую погоду. Могла ли представить себе она, что сын, отличник в ту пору, способен под видом встреч с интеллигентным Евсеем играть с беспризорной братией в чику и в ножичек; бродить по госпиталям, жадно внимая солдатской, присоленной крепким словцом бывальщине и наперегонки выполняя поручения раненых; шастать по брошенным садам, сбивая из рогатки поздние, набрякшие запретной сладостью яблоки и груши?..
Легкость, с которой удавались мне эти превращения из благовоспитанного мальчика в сорванца, опьяняла. Очень скоро выдумка историй, якобы происшедших в домике и в саду на краю оврага, стала для меня еще одной игрой. В этой игре ложь словно бы переставала быть ложью, оборачиваясь красивым, как мне казалось, вымыслом. И до чего же хорош был в той сказке Евсей, самый добрый и умный, самый отзывчивый из моих друзей. Он помогал мне решать трудные задачи по арифметике, превосходно сражался в шахматы, набирался сил, тренируя свое тело, и успешно разучивал на фортепьяно марш «Прощание славянки», который каждый день крутили на патефоне в соседнем госпитале.
Конечно же маме захотелось познакомиться с Евсеем. Но он, как на грех, то чувствовал себя неважно, то нагонял пропущенные уроки и потому не мог прийти к нам в гости. Выдумки эти давались мне все трудней: и неловко было всякий раз изворачиваться в неправде, и жалко расставаться с незаменимым другом.
Уехал из нашего дома Василек, а с ним напоминание о злополучной гранате, и мама почти перестала контролировать мое свободное время. Я начал подумывать о том, не пора ли Евсею также уехать подальше в тыл, куда-нибудь в знойную Туркмению, где много солнца, как вдруг произошла нежданная встреча.
В тот день на пустыре, у оврага, намечалось большое сражение. Я подошел как раз вовремя: генералы — долговязый сосед наш Гарька и очкарик Хвощ набирали армии. Делились по-честному, без обмана. Сговорившись между собой, пацаны по двое подходили к полководцам и предлагали на выбор: танк или ястребок, дуб или кипарис… Хвощ набирал «фашистов». Еще издали я догадался об этом по насупленным лицам его сподвижников.
Двое новобранцев торговались о чем-то с генералами. Вдруг один из них тонко и занозисто выкрикнул:
— Не буду фашистом!.. Не хочу!
«Чудак, а кто хочет?.. И об этом кричать на весь пустырь?»