— А помнишь ту грушу… на пляже?
Он коротко осклабился и замолк, будто вовсе забыл про меня. Потом, остро глянув, признался:
— Я во сне ее недавно увидел. Так и не съел. Пропала. Ха!.. Думаешь, жалко?.. Да, тьфу! Было, конечно, довольствие — первый сорт. Маман в гастрономе работала, чего только домой не приносила, а так… Скрипочка, менуэтики — все это ненавидел и ненавижу… Травка зеленеет, солнышко блестит… Мамочку жалко, а так… Скитаюсь — куда хочу. Вчера на вате всю ночь ехал. Ох и отоспался! Целый вагон ваты, и ни охраны, никого. Сегодня мог бы уже и до Еревана добраться, если б повезло, да вот подзалетел…
Мне показалось, не лгал он, чтоб защититься от чужого сочувствия, когда говорил не о груше — о всей жизни своей, той, довоенной. Наверно, и в ней не все было так легко и беззаботно, как виделось со стороны. Но только потеряв все, что имел, понял он, как непрост мир и каким слабаком был вышвырнут Мурзик в его круговерть. Он устоял на ногах. Лишения пробудили в нем отцовскую сметку и предприимчивость. Похоже было, он даже гордился столь дорого обретенной самостоятельностью. А в темных глазах Мурзика плавилась такая печаль…
Я сказал ему, что придет мой отец и выручит нас обоих отсюда. Он скоро придет, не может быть, чтоб не пришел. Однако известие это не произвело впечатления на Мурзика. Помявшись, он объяснил, что дело его пропащее — «стырил» магнето от полуторки, на том и попался.
— Магнето? — удивился я. — Железяка! Зачем тебе?
— Шамать хотел.
— ?!
Он еще раз снизошел до моей недогадливости:
— Здесь все меняют на всё. Я б не дорожился, по дешевке б отдал… Теперь дело шить будут. Не верят, что мне еще пятнадцати нет. А я не очень-то…
Договорить нам не дали. Железнодорожник вручил бумагу усатому, тот зычно окликнул:
— Эй, тюбетейка! Айда!
Мурзик послушно поднялся с места. На прощание он снова как-то кривовато-заискивающе кивнул мне и зашагал к выходу, втянув голову в плечи. Тяжело хрястнула обитая железом дверь.
Минут через десять ее рывком распахнул мой отец.
ТРИ ГЛОТКА ГОРЬКОЙ ВОДЫ
Ветер войны дул нам в спины, погоняя старенький, пропахший йодом и хлоркой пароход. Раненых разместили в каютах, а палубу заполонили узлы и котомки, чемоданы и сидора, на которых вповалку лежали беженцы. Нам троим досталось место у носовой лебедки. Мы обещали освободить его, едва покажется берег. А пока — чем не изголовье чугунный облупленный кнехт? Среди кашлей, стонов, плеска воды за бортом я чутко улавливал, как хрипловато дышит в забытьи контуженый отец, как беспокойно ворочается мать.
В ту ночь не спали многие. Пароход крался во тьме с потушенными огнями. По слухам, капитан, старый морской волк, вел судно южнее обычной трассы Баку — Красноводск. Предосторожность эта оказалась не лишней. С севера, где пролегал кратчайший путь, донесся раскатистый отголосок взрыва.
Приподнявшись на локте, я попытался разглядеть в той стороне хоть что-нибудь. Ночь была влажной, глухой, беспросветной. Но вот вдали затеплилось крохотным угольком, и вскоре у самого горизонта закачалось дымное зарево. В открытом море оно рдело зловеще.
В первые минуты я ждал, что капитан вот-вот повернет судно и мы пойдем навстречу терпящим бедствие. Душа замирала от тех предчувствий. Казалось даже, что оттуда, с севера, доносятся крики. Но это стенали в каютах раненые.
В памяти всплыл рассказ отца о том, как их батарея форсированным маршем перебиралась через болото по гати — зыбкому настилу из срубленных деревьев и кустарников. Одна из лошадей оступилась и сразу ушла по брюхо в липкую жижу. Спасти ее было нельзя. Успели только сорвать поклажу — два ящика снарядов, а сама лошадь, косматая калмыцкая кобыленка, с протяжным ржанием тонула на виду у всех. И такая предсмертная тоска стыла в ее глазах, что бывалые солдаты отворачивали головы, проходя мимо… Я старался не думать о той лошади — жутковато было и без того, но видение оказалось прилипчивым и долго не отпускало меня.
…Зарево пятилось назад, бледнели его отблески на чешуе облаков, а пароход шел прежним курсом, пока опять не сомкнулась плотная, пахнущая свежестью мгла. Как будто и не было вовсе того багрового трепетного знака беды…
Утром мы сошли на пыльные камни Красноводска. Нас встретил не просто другой город — иной мир, куда на первый взгляд еще не докатилась война. Обвисшие паруса рыбацких фелюг, плоские крыши саманных строений, губастые верблюды, надменные, как визири из арабских сказок, целебная тишина прожженных солнцем улиц, на которых не росло ни дерева, ни травинки…