В тот же вечер, по настоянию мамы, я признался Кристе, что подложил ей колечко. Она отрешенно поглядела — глаза в глаза, покивала головой, вроде бы все понимая и принимая как есть, пригладила волосы мои смуглой жестковатой ладонью, словно я был совсем маленький мальчик, и не сказала в упрек ни слова. Но, пока мы жили в селе, Кристя так и не снимала с безымянного пальца левой руки медного кольца из пятака, сделанного умельцем Волей.
ОСОБОЕ ПОРУЧЕНИЕ
За обедом, выдирая из хлеба жесткие щетины овсяной ости, отец сказал:
— Незаписанная мысль — потерянный клад.
Не помню, к чему относилось то изречение, кому из классиков принадлежало оно. Когда-то отец был рабкором, писал рассказы, встречался с Василием Каменским и Павлом Бажовым. Но в августе сорок третьего, в сибирском селе, где он с утра до ночи пропадал на молочном заводе, до рассказов ли было?
Наверное, мне адресовалась эта короткая, как пистолетный выстрел, фраза. Я поймал ее вполуха и вроде б тут же забыл, как сотни других очень правильных поучений. Но афоризм оказался привязчив. Вскоре он всплыл в памяти и раз и другой, породив смутное беспокойство… Подумалось: почему бы и в самом деле не заиметь собственный клад? Делов-то — раз плюнуть!
Я сшил нитками несколько листов серой бумаги, забрался в сараюшку, где плавал запах свежих опилок, и попытался записать кое-какие соображения о быстротекущей жизни… Соображений, увы, не было. Вместо чеканных, отточенных мыслей вертелись в голове прыткие частушечные строчки из стенгазеты у проходной молокозавода:
На карикатуре изображен был красноносый мужичонка в распахнутой телогрейке, а рядом — молочная фляга на кривых, полусогнутых ногах. Наверное, похожим получился дядя Ваня, уж так заразительно хохотали у стенгазеты работницы, что и я досыта насмеялся заодно с ними. Ну посмеялся и посмеялся, пора бы и забыть про то. Нет, как приклеилось окаянное: «Дядя Ваня на диване…» Чтоб отделаться от напасти, начал я горланить те строчки что было мочи — средство испытанное, надоедят да отстанут… Как вдруг под этот мотивчик стало складываться совсем иное:
Незадолго перед тем ходили мы, ребятня, по ягоду вместе с женщинами. Встали, едва развиднелось, и узкая неторная дорога повела нас. Травы вдоль обочины стояли высокие, некошеные, и вот уж, оглянувшись, не увидел я ни дома своего, ни села — лишь степь да степь цепенела под низким солнцем, куда ни кинь взгляд.
Никогда не жил я среди такой шири, насыщенной горьковатыми запахами увядающих трав, перезвоном кузнечиков, тонким пересвистом сусликов… Еще держалась прохлада, дышалось глубоко, и было ощущение, что мы исподволь растворяемся в степи, как множество птиц, вспархивающих то там, то здесь, чтобы тотчас исчезнуть в пестро-зеленом разливе.
Все дивным казалось в той жизни, что спешила вокруг. И когда поодаль возникли словно бы парящие над желтеющими хлебами кабины двух комбайнов, я вдруг остро позавидовал водителям этих машин.
Глядя в ту сторону, одна из женщин сказала:
— Гришка-то Агафьин на комбайне ныне.
— Дак ему, поди, и пятнадцати еще нет, — удивилась шаркающая рядом старушка в теплых войлочных тапочках и телогрейке.
— Должно быть, есть… Матвеич-то совсем плох, а Гришка у него с того лета в помощниках. Вчера сказывали, как заснул за рулем, так и пошел полынь хвостать заместо жита.
— Тут и мужик не всякий сдюжит. От зари до зари, поди-ка! — вступилась за парня старушка. — А этот совсем еще шкет, прости господи…
Впереди показались березовые колки, где в гуще кустарников ждала нас запашистая, набрякшая сладкой чернотою смородина, а я все оглядывался, пытаясь разглядеть, каким же из комбайнов правит Гришка…
О той утренней, разбуженной комбайном степи я и написал свое первое стихотворение, которое, по совету отца, послал в районную газету.
Наступил сентябрь, погожий, безветренный. После уроков наш четвертый «А» строем шел за околицу села, на ближайшее убранное поле. В колком жнивье то там, то здесь мохнатыми гусеницами висели срезанные колосья пшеницы. Мы собирали их в портфели и холщовые сумки, а затем взвешивали на колхозных весах и сдавали приемщице, ревниво примечая, кто принес больше всех.