— Так ты к тому же и лгун?! — последнее, что он услышал от нее в этот вечер.
…Они помирились только под Новый год и даже танцевали вдвоем весь бал-маскарад, скрываясь под картонными рожицами. Но прежних доверительных отношений между ними так и не завязалось. Лишь лучший друг Карасева Игорь Яковенко знал истинную подоплеку их размолвки. Он и сказал, как припечатал: «Не переживай, старичок, тебе еще редкостно повезло, попомни мои слова».
Слова эти Карасев действительно не забыл и разумом давно свыкся с их правотой. А сердцу нет-нет да вновь нашептывала память о ней. Пожалуй, с годами сожаление о первой любви, которую выпестовал и порушил он сам, стало даже внятней, чем прежде. За двадцать лет разлуки он успел простить Плотниковой почти все. Среди служебных хлопот, среди домашней обыденки с ее заботами и тяготами пылкие студенческие свидания успели окутаться прозрачной, привораживающей воображение дымкой. Издалека они сияли звездными видениями молодости. Карасев считал себя человеком достаточно трезвого ума, чтобы не поддаваться обманчивому блеску этих иллюзий. И все же временами жил ими, как живут, окунаясь в целебные просветления детства.
Лишь сейчас, в автобусе, к нему пришла спасительная мысль: «Наверное, нужно было однажды встретиться с Плотниковой, чтобы смыть весь прошлый романтический флер. Вот так, как вышло у них сегодня в аэропорту». Он вовсе не был разочарован их встречей — Нелли Сергеевна и ныне выглядела обаятельней своих однокурсниц. Но в том, с какой уверенностью преследовал Плотникову этот толстый пугливый дирмор, было что-то настораживающее, заставляющее подумать не только об очевидной неустроенности ее личной жизни…
— Алексей Иванович! — окликнула Карасева Женечка Кутейкина и даже за пиджак дернула, чтобы не делал вид, что не слышит.
Кутейкина была матерью двух взрослых уже сыновей, студентов, но ее здесь по старой привычке все называли Женечкой. Работая библиотекаршей, она сохранила редчайшую в такие годы способность удивляться и верить едва ли не всему, что ей говорят. Эту счастливую особенность вести разговор мужчины сумели оценить с большим запозданием, и ныне комплименты ей отпускались сверх всяких лимитов. Под их благотворным влиянием улыбка почти не сходила с лица Женечки. По мнению некоторых весьма компетентных женщин, она выглядела до неприличия молодой. Но сказать о том вслух позволили себе немногие из них.
— Же-енечка, — с легким упреком отреагировал Карасев на обращенье к нему. — Я не на службе.
— Ну, все-таки.
— Сегодня — никаких «все-таки».
— Хорошо, Алексей, — с улыбкой сказала Женечка. — Вот ты сейчас… Сам знаешь, кто ты сейчас. Скажи, пожалуйста, неужели ничего нельзя сделать, чтобы мы дышали чистым воздухом. Ведь когда ветер дует с комбината, все в доме закрывают форточки.
— Ты в первом микрорайоне?.. Так, так, — задумался Карасев. — Вообще-то я занимаюсь идеологией. И охрана окружающей среды — не моя епархия. Но вопрос этот мы ставили. Более того, если память не изменяет, был запрос в министерство.
— Говорят, трубу надо надстроить.
— Трубу надстраивать — весь комбинат на прикол. На это никто не пойдет. А вот фильтры поставить — реально. Правда, у ведомства — свои сроки. Но город они не устраивают. Мы тут наметили целую программу оздоровления и водоемов, и воздушного бассейна…
Полуобернувшись к Женечке, Карасев начал объяснение с негромкой доверительной интонации, но голос привычно набрал силу, и вскоре в салоне стало слышно только его.
— Обещать-то давно обещают, — вздохнула Женечка. — А как ветер подует в нашу сторону…
— Молодец, Женечка! Дожимай его, супостата. А то раздавать посулы они все мастера, — подзудил Шарапов.
Кто-то шикнул, призвав к тишине. Но поднаторевшего в полемике Карасева не так-то просто было сбить с панталыку. Даже в таком неудобье — вклинившись между кресел, он говорил напористо и убежденно. И хоть ничего конкретного пообещать действительно не мог, но давал понять, что с ведомственными рогатками они сладят.
Внимая голосу Карасева, умолкла Плотникова, до того едва успевавшая отвечать на вопросы справа и слева. Эта пауза расслабляюще подействовала на нее. Усталость, накопленная в дороге, разлилась вдруг до самых кончиков пальцев, набрякло дремотой тело. И рука, вновь против ее воли, легла на побаливающую грудь, исподтишка прощупав, где там притаилось пугающее своей скрытностью нечто — твердый ускользающий комочек плоти, обнаруженный ею три дня назад.