— Подумаешь, синьор-помидор… Пижон, самый настоящий!
Подружки весело прыснули в ладони. Галка вовсе иначе думала об Андрее, казалось ей, что неспроста он нынче замкнут и отчужден. И все же очень приятно было дать волю застоявшемуся возбуждению! Она смеялась всласть, до «Ой, мамочки, не могу!». И чтобы уж совсем было хорошо, торкнула в бок Томку-большую… Такая шумная получилась толкучка, что даже пес, просунув морду сквозь городьбу соседней усадьбы, с негодованием осудил их переполох.
Состроив «пижону» рожицы, с хохотом сиганули с крыльца — играть в салки. Пусть позавидует им, ведь это так здорово, повизгивая, гоняться друг за дружкой по траве-мураве, с разбегу вскакивать на вросший в землю поваленный ствол кедра, лететь оттуда в душистый вейник и, путаясь в нем, выскакивать на звонкий, скрипучий, прокаленный солнцем настил дощатого тротуара…
Быстрей всех бегала длинноногая Томка-большая. Но Галка была поизворотливей. Она ловко выскальзывала из-под занесенных над ней ладоней, и громко радовалась удаче, и дразнилась остреньким язычком, приплясывая в сторонке как бесенок. Горяча и подбадривая ее, в низинке наперебой не квакали, а будто пилили по туго натянутой струне лягушки.
Когда веселье угасло и Андрей всем нутром своим почувствовал, как вновь потерянно и беззащитно тусуется по ту сторону балкона неразлучная троица, ему впервые за сегодняшний день стало жалко не себя, а этих девчонок, которым некуда девать себя в такой осиянный светлым закатом вечер. Он и готов был отвести здесь душу с гитарой, но сторонился этого шумливого общества. За последнюю неделю уже дважды бренчал он на шестиструнной перед опустевшим бараком, под настроение, вроде бы для себя. И оба раза, как луговые опята после дождя, вырастали за спиной эти шептуньи. А сегодня и вовсе откровенно ожидают концерта с его участием. Концерта не будет.
Андрей достал сигареты и закурил. Смутные предчувствия томили душу практиканта. В них слились воедино и нынешние жалобы Гущина на бремя сезонных работ, и впечатление от глухой запущенности поруба, где при его жизни уже наверняка не будут шуметь кедры, и маета бесприютных пигалиц, ждущих от него развлечений… Не в первый раз подумалось о том, что, может, сама судьба распорядится жить ему тут и впредь: перенимать сноровку Гущина управляться со всеми делами сразу, продолжать на здешней земле свой род… Гущин не раз уже намекал: три года осталось ему до пенсии, а преемника нет. Вот если б приехал в Кедровку молодой, энергичный… Допустим, и в самом деле направят Андрея по вызову сюда. Согласится ли жить в таком поселке Зоя, сызмалу привыкшая к коммунальным удобствам и опеке разворотливой мамаши. И если не согласится, то как же быть?
Не много пробыл Андрей в Кедровке, но боль за окрестную тайгу, сквозящая в разговорах всех, кто привык иметь с нею дело, уже успела осесть в нем стойким тревожным беспокойством. Изжил себя прежний порядок лесопользования, нужна система. Это было так очевидно с позиций научных рекомендаций, на которых взросли они в институте.
Конечно, Гущин скажет, что любые новшества должны идти сверху, это не их ума дело, дай бог успевать управляться с самыми насущными хлопотами. Но ведь кому-то надо быть первым и здесь, в центре лесного края, идти на конфликты и выговоры во имя чистой тайги, в которой после выруба всходит новая поросль… Гущин устал, мечтает о пенсии, его понять можно. А у Андрея впереди почти столько же лет, сколько у березовой поросли в распадке…
— Прям не могу, — свистяще прошептала Томка-большая. — Ну что мы как эти…
— И правда, пойдем, а? — неуверенно поддакнула Томка-маленькая. Возвращаться домой ей вовсе не хотелось, но Томка-большая глядела на подруг с такой укоризной, что поступить наперекор ей просто не было сил.
А Галка молчала, вперясь взглядом в непробиваемо-бетонную спину, которую исподволь начинала ненавидеть.
Поежась как от озноба, Андрей спрыгнул с перил и исчез в темном провале двери.