Гляжу на Алешку — глаза у него блестят, губы плавятся, без слов все понятно. Груши он не просто любит — обожает, а покупаем мы их так редко. То стоять в очереди некогда, то денег нет. Сегодня есть и деньги, и время. Через каких-то двадцать минут придет продавщица, и…
— Постоим? — спрашиваю.
Алешка энергично кивает светлым чубчиком.
— Ну и правильно, чего ж не постоять, — подключается к разговору женщина в болонье. — Груши, говорят, очень вкусные. Тут еще одна дама перед вами в кожаной куртке, последнего не дождалась, на рынок побежала. Так что за мной пока держитесь, надежно будет.
Я благодарна женщине за этот маленький знак внимания. Удивительно добрые, участливые глаза у нее, как у моей мамы. И такая общительная, словоохотливая, какими бывают обычно женщины, долго прожившие в коммунальных квартирах. Минут через пять я уже знаю, что груш привезли шестнадцать ящиков, должно хватить на всех, что на базаре груши вчера были по пять рублей, а здесь всего по рублю, и больше таких не продают нигде, даже в стекляшке «Овощи-фрукты», что торговать ими после обеда будут обязательно, в магазине так и обнадежили…
— Встанет опять за весы эта дылда, терпеть ее, грубиянку, не могу, — произнесла грузная женщина с массивным перстнем и широким обручальным кольцом на левой руке. Весьма представительная особа. Да, если не замечать ее задиристо взбитых на висках кудряшек.
— Может, и молоденькую, рыженькую поставят, — хрипловато откликнулась стоящая рядом старуха. Я еще раньше приметила ее сутулую, негнучую, словно панцирь, спину, суковатую палку в руке, черный, сохранивший форму тарелки берет, — и подумала: наверное, одиночество выгнало из дому такую старую, не иначе.
— Она, она, дылда будет торговать, — с желчной уверенностью повторила женщина. — Придет, обвешает в два счета, да еще и чертей за пазуху натолкает.
— Вот-вот, — бойкой скороговорочкой стрельнули сзади меня, — и лучше не спорить с ними. А скажешь поперек — такого тебе товару набучат — домой принести будет стыдно. Да еще и на опосля припомнят.
Я обернулась. За мной уже стоял «хвост» — четыре женщины.
Не знаю «дылду», в глаза ее не видела, но мне уже хочется, чтобы торговал в павильоне кто угодно, только б не она. И очередь примолкла, как-то поджалась кучней, словно заранее приготовясь к схватке.
Возможно, для тех, кто редко стоит в очередях, все они — на одно лицо. А для меня у каждой очереди свой характер: то моторный и деловой, лишь успевай отскакивать с покупкой, то вздорный и брюзгливый, то насмешливый и даже великодушный, то столь безразлично-спокойный, что двигаешься понемногу, расслабясь, и отдыхаешь от всевозможных волнений на работе, от городского шума и суеты. Томясь в ожидании, не занятая ничем, очередь очень чутка к любым эмоциям. Какой тон задаст ей уместная шутка, неосторожно брошенный упрек — с таким настроением, как правило, и домой уйдешь. Нет, не понравилось мне пророчество хмурой, чем-то раздосадованной женщины. Зачем предостерегать от неприятностей, которых может и не быть? Да еще с этаким хлестким апломбом!..
В мое бедро уперлось угловатое плечо сына. Одного лишь мягкого его тычка достаточно, чтобы вернулось ко мне радостное ощущение воскресного утра. Сегодня я немножко заспалась, позволила себе расслабиться, и в полудреме, жмурясь от просеявшегося сквозь тюль солнца, заслышала, как босоного, вперевалку шлепает к моей кровати Алешка. Он по-щенячьи ткнулся в меня холодным носом, скользнул под одеяло и, неловко обняв за шею, прильнул — такой родной, такой доверчивый комочек, что от нежности к нему зашлось сердце.
— Кровиночка моя, — ласково шепнула я на ушко.
— Кровин, — сонным голосом поправил меня сын. Вот так вот, кровин. Мужчинчик мой, стало быть, моя опора.
Заново пережив то приятнейшее, долгое до угрызений совести пробуждение, я прижала к себе Алешку. Хорошо было с ним, и так не хотелось коротать время наедине с напрягшейся в нетерпеливом ожидании очередью, но все же заставила себя сказать:
— Иди, побегай пока, сынуля.
— Не хочу, — буркнул он.
Продавщица пришла ровно в два. Широкое ухоженное лицо, пук пронизанных сединою волос, очки в позолоченной оправе на спинке аккуратного прямого носа. Открывая висячий замок, громко, приветливо спросила:
— Ну как, не соскучились без меня?
Ей ответили вразнобой. Кто-то приятненько осклабился, кто-то нахмурил брови.
«И вовсе она не дылда, хоть и высока ростом, — сразу подумалось мне. — Даже интеллигентна на вид, для прилавка — явление не частое».
Сноровисто подвинув ящики поближе к весам, продавщица достала гири, полистала блокнот, отыскивая какие-то записи. Очередь терпеливо ждала. Все обещало близкий конец наших бдений.