Гостьи в серьгах сидели, поджав губы. А гости, все как один, — и седые, и плешивые, — восхищенно улыбались.
Николай Авдеевич с гордостью взирал на остальных.
Напоследок, уловив, что музыка идет к концу, Натуся выдала самый высший класс.
Она откинулась назад, будто переломившись в пояснице, так, что голова едва не касалась пола, и, продолжая выделывать ногами немыслимые па, стала мелко креститься в такт музыке…
Пожалуй, лучше она никогда не танцевала.
Вернувшись за стол, Натуся подняла рюмку и, воскликнув: «Горько!» — вылила водку себе в рот, а потом — согласно традиции, на счастье — разбила эту рюмку об пол.
Наутро она силилась вспомнить, как попала домой. Кажется, ее привезли на такси. Да, на такси… Потому что — это осталось в памяти — пришлось очень долго стоять на улице, ждать машины. А машин не было. Наконец, какая-то остановилась…
И еще Натуся припомнила, что ехала в такси не одна. Кто-то провожал ее… Но кто? Владимир Игнатьевич, Петя?.. Или этот, как его… ну, сосед по столу…
Она испуганно вскочила: оглядела свою постель, комнату… Нет, как будто все в порядке.
Только вот голова раскалывается. Пошарила в тумбочке, нашла пакетик анальгина, проглотила таблетку.
Раздался телефонный звонок.
Кто бы это мог в такую рань?
Но, обувая шлепанцы, Натуся посмотрела на часы и обнаружила, что уже четверть первого. Ничего себе — рань. Я вас умоляю…
— Алло.
— Наталья Александровна?
— Я…
Она охрипла, и сейчас у нее не вышло «мяу». Откашлялась, прикрыв ладонью трубку.
— Наталья Александровна? — переспросил мужской голос.
— Я-у…
— Здравствуйте. Это Петя звонит.
— Ах, Петенька? Доброе утро… то есть, добрый день. Я только что встала.
— Мама…
Сердце Натуси вздрогнуло. Она впервые в жизни услышала это слово, обращенное к ней не дочерью, не Аней. Басовитый мужской голос сказал ей: «Мама».
Но это не показалось ей неприятным. Даже наоборот. Ей вдруг сделалось очень тепло, хотя она и стояла неодетая в холодной передней.
— Мама… — повторил басовитый голос.
— Да, Петенька, я слушаю. Ну, как вы там поживаете? Воображаю, сколько у Ольги Степановны хлопот со вчерашнего, а сегодня — опять. Может быть, надо…
— Мама, знаете, — перебил Петин голос. — Вы, наверное, тоже очень устали… а сегодня у нас будет одна только молодежь… студенты…
Он умолк в нерешительности. Трубка будто опустела. Совсем стихло. Только дыхание. И Натусе показалось, что она слышит там еще одно дыхание — взволнованное, порывистое, очень знакомое ей.
— Алло.
— Мама… так если вы…
И она, все вдруг поняв, заторопилась, чтобы он не договаривал:
— Да, Петенька, я очень устала. Голова, знаете, прямо на части… Только что приняла таблетку.
— Так вы отдыхайте сегодня, ладно? — раздался приободренный голос Пети. — А мы вам завтра позвоним. Или даже приедем. Аня вам передает привет… Ну, до свиданья.
Войдя в комнату, Натуся бросилась ничком в постель. Разрыдалась. Она прятала рыдание в подушку, хотя и никто не мог его услышать — ведь теперь она осталась одна в этой комнате. Она плакала долго, отчаянно, будто решила выплакать все свои горести до дна. И уже подушка была совершенно мокра от слез.
Натуся подняла голову, глянула на подушку: вон какое пятно… Она озабоченно нахмурилась. Но не из-за подушки, нет.
Встала, подбежала к зеркалу, заглянула в него.
М-да. Личико. Я вас умоляю… Вспухшее, зареванное, одутловатое после вчерашнего.
Она похлопала себя по щекам, пригладила всклокоченные волосы. Ну, ничего. Ничего. Все это поправимо. Принять душ — и сразу вернется свежесть. А потом потратить еще часок — сделать себе лицо. Времени, слава богу, еще достаточно. До вечера далеко…
Какого вечера?
Натуся присела на пуфик.
Потом опрометью бросилась к телефону. Быстро набрала привычный номер.
Длинный гудок. Длинный гудок. Гудок… Ну, скоро ли? Неужели тоже еще дрыхнет? Пора бы уж…
Или она ошиблась какой-нибудь цифрой?
Натуся раздраженно надавила на рычаг. И стала набирать снова — медленно, внимательно. Вот так.
Длинный гудок. Длинный гудок. Гудок…
Она до боли вжимала ухо в холодный эбонит.
Гудки. Гудки.
Хлопоты
1
Царев прилетел из Ясногорска поздней ночью.
Он не успел созвониться оттуда ни с институтом, ни с домом (Москву не дали даже по срочному), и поэтому в Домодедове его никто не встречал. Автобуса, конечно же, не оказалось, а полуночные таксисты рядились, отнекивались, что-то выгадывали им одним лишь ведомое, — не везли. В конце концов Цареву удалось подцепить тихого левака на черной «Волге», и уже в третьем часу он добрался к себе на проспект Мира.
Однако он отлично выспался в оставшееся до побудки время. Потому что он умел спать: сосредоточенно и серьезно, будто дело делал. И потому, что не было ничего слаще, чем уткнуться в мягкое Женькино плечо, — к тридцати пяти годам она, его Женька, сделалась чудо как уютна. И еще, должно быть, потому, что его командировка в Ясногорск вышла на редкость удачной: все, за чем он ездил, утряслось легко и быстро.
Он встал в половине восьмого и побрился «первым номером» — безопаской, с горячей водой и мылом; а назавтра он будет бриться «вторым номером» — электрической жужжалкой, послезавтра же — снова «первым»; такой у него был заведен порядок, вносивший некоторое разнообразие в эту ежедневную повинность.
Царев позволил в гараж, вызвал машину.
Девочки, Наташа и Вера, уже ушли в школу — школа была неблизко, зато специальная, с английским уклоном. Он так и не успел повидать их. Ну, да ничего — встретятся вечером.
На кухне Женька скребла о жестяную терку кусок сыра. К макаронам, стало быть. Хорошо.
Взяв ключ, он спустился на лифте к почтовому ящику. Писем не было, только газета. И — снова вверх, на девятый этаж. Кое-кому, вероятно, и пришлось в тягость это нововведение, облегчившее жизнь почтальонам, но Царев не роптал: это стало для него тоже привычной частицей бодрого утреннего церемониала.
За столом, насовав полон рот горячих и пахучих макарон, он развернул газету.
На первой странице ничего из ряда вон выходящего не оказалось. И он сразу же обратился к последней странице.
Вчера был тур хоккейного чемпионата… ах, черт, «Спартак» проиграл. И кому!..
Царев в сердцах грохнул кулаком по столу.
— Что? — испуганно спросила Женька.
— Ничего.
Царев заглянул еще в программу телевидения, в сводку погоды. Хотел отшвырнуть газету — она его не порадовала нынче. Но взгляд задержался на черной рамке в верхнем углу листа, на фамилии, заключенной в эту траурную рамку.
«Г. М. Зяблов».
То есть как?.. Он не поверил собственным глазам.
Еще раз, медленно, по буквам, прочел: «Г. М. Зяблов». Но, может быть, другой — однофамилец, тезка?.. Нет, не другой. Он самый. Георгий Михайлович Зяблов.
Царев протяжно присвистнул.
— А? — обернулась Женька.
— Зяблов… дуба дал.
— Что?
— Зяблов, говорю, умер.
Женька округлила глаза, присела к столу, ладонями горестно подперла щеки. Потом, немного помолчав, спросила:
— Дима, а он кто?
— Тьфу, — рассердился Царев. — Я же тебе сто раз о нем говорил. Зяблов, начальник главка, которому подчинен наш институт. Кто да кто…
Женька, обидевшись, вернулась к плите.
А Царев, теперь уже внимательно и подробно, слово за словом, стал изучать газетный некролог.
«…скоропостижно скончался… ушел от нас…» Ну, это лирика. «Г. М. Зяблов родился в 1909 г. на Урале, в семье крестьянина-бедняка…». Значит, сколько ему под конец набежало? Пятьдесят семь… нет, пятьдесят восемь. Совсем чуток не дотянул до пенсии. «…окончил рабфак, затем учился в институте…» Ах, вот как, только учился — доучиться не пришлось, без диплома, стало быть. «В 1938 г. возглавил…» Сколько же ему было, когда он возглавил?.. Двадцать девять, всего двадцать девять лет — и уже возглавил!.. «В годы войны Г. М. Зяблов, руководя важными работами по обеспечению государства сырьевыми ресурсами… высоко оценила его заслуги, наградив Г. М. Зяблова орденом Кутузова первой степени, орденом Красной Звезды…» Да, нынче-то штатский люд такими орденами не балуют. Например, ему, Цареву, дали недавно «Знак Почета». «…в Государственном комитете… в министерстве… сохраним в наших сердцах…» Ну, это опять лирика. «Группа товарищей».