Зыркнув на тележку, зияющую в проёме открытой двери, а затем почему-то в шкаф, она перелистывает пухлую тетрадь на самое начало: страницы кое-где смяты, с загнутыми уголками, гофрированы.
«Твои губы пахнут карамелью. Желанные, вкусные и… упрямо сжатые. Я хочу целовать их — запойно, медленно. Тянусь, но ты уклоняешься. Подбородок и щёки, поросшие щетиной — чуть трогаю её пальцами, и колючесть вызывает трепет. Карие глаза. Пушистые ресницы. О, как же я люблю Тебя, мой Бог!»
Усмехнувшись, Грета плюхается на край кровати — как раз в том месте, где примято, — и, пролистав пару страниц, снова погружается в чтение.
«Верёвки было две. Одной ты связал мне руки, сзади. Вторую обмотал вокруг головы: она прошлась по глазам — я едва успела зажмуриться, — и грубо втиснулась в рот, врезавшись в щёки. Резкий толчок, и я ухнула спиной в кресло-мешок, утонув всем телом в его мягкости. Твоё суровое:
— Сиди.
Уходящие шаги. Я подёргала руками — связано крепко. Верёвка жёстко втискивалась в рот, и наружу щекотно побежали слюни — ручьями, по подбородку. И тогда в голове стало тихо и пусто, словно в космосе. Все мысли исчезли, — все до единой. Ни словечка. Ни фразы. Полная, абсолютная тишина! Вот это да! И я увидела: ты не обязан целоваться.
Из земли ударил свет. То, что всегда мешало ему проходить, продолжаясь в космос — мешанина из мыслей в голове — исчезла. Это было восхитительно. Сорок минут пролетели в блаженстве…»
В коридоре с грохотом распахивается дверь, и с диким визгом из соседнего номера вываливаются дети. От неожиданности Грета шумно захлопывает тетрадь и вскакивает, суетливо кладёт её на тумбочку и, уравновешивая бешеную одышку, берётся поправлять покрывало. Получается плохо. Дети галдят наперебой:
— Это мой шлёпок! Я всё маме расскажу, понял? — верещит девчонка.
— Да пошла ты! — бесстрашно парирует пацан.
И громогласный ор папаши, с лёгкостью перекрывающий их обоих:
— Ти-хо!
Слышится, как дверь закрывают на ключ, и вся орава удаляется прочь, на выход. Шум и гомон сменяются тишиной.
Грета нервозно сглатывает, осторожно выглядывает в коридор, убеждается, что никого нет и возвращается к кровати. Поправляет со второй попытки покрывало, выравнивает складочки. Глубоко вздохнув, берёт чёрный дневник и, аккуратно примерившись, кладёт его рядом с подушкой. Как будто бы так и было.
Затем надевает безразмерные перчатки и берётся за мытьё полов. Неудобная швабра встаёт поперёк ведра, топорщится, и от этого с тряпки льётся мимо. Пыхтя, кое-как намочив середину комнаты и едва ли вытерев её, Грета выливает воду, оставшуюся девственно-чистой, в унитаз, откидывает тыльной стороной руки прядь кучерявых волос со лба, стягивает перчатки и кидает их в тележку в такой степени усталости, будто только что разгрузила вагон с кирпичами, причём в одиночку. Убирает и швабру, и ведро. Затем медленно оборачивается, обводя комнату взглядом и останавливается на тетрадке. Та словно соблазняет её, притягивает к себе. Зовёт взять в руки.
— Хм… а интересный дневничок…
Грета прислушивается к звукам в коридоре, на цыпочках подбегает к кровати, поскальзывается на собственно сделанной луже, пару секунд балансирует, бурно махая руками и, порывисто ухватившись за тумбочку, останавливает своё хаотичное движение. Очень осторожно, словно имеет дело с живым существом, она берёт тетрадку и открывает её посередине.
«… Плакала. Подушка подвернулась под руку очень кстати: я уткнулась в неё лицом и орала, оплакивая всё, что было между нами и, ещё больше — то, что уже никогда не произойдёт. Я рычала и грызла её, продолжая рыдать, отдавая ей всю огромность своего горя и безнадёжности. Память издевательски подкидывала всё новые и новые моменты, когда ты был нежен со мной, и от этого было так больно, словно нежность — это чувство, которое приносит исключительно боль. Я вспоминала, какие странные подарки ты делал — ввиду своей исключительности — и проникалась ещё большей любовью к тебе. Вкус той самой пиццы ранч, и тот розовый шарик с мордашкой котёнка, и те кроссовки, которые ты выбрал для меня в магазине, где «вся обувь удобная».
Чувство потери огромным чёрным булыжником окончательно раздавило меня. Больше никогда. Никогда мне не увидеть тебя, не обнять и не уснуть рядом, — я осознала это так чётко, будто бы ты умер, а не просто живёшь на другом конце города. Но правда заключается в том, что это я умерла, — умерла, выгорев изнутри, будто ты был моим последним, исключительным шансом на счастливую жизнь. Если б только ты знал, как измытарил меня собой.