— Я вернусь, как только откуплюсь от этих мерзавцев!
Она взяла с высокой изогнутой полки коробку с печеньем, вынула три штуки и сунула Ромочке. Потом повела его на улицу.
— Проваливай, caro[1] — приказала она, — а то мне влетит.
Ромочка шел домой, плавясь от счастья. Мамочка обнюхала его с ног до головы. Она почему-то очень разволновалась. Ромочка понюхал свои ладошки. От одной пахло маслом и печеньем. От другой пахло Лауренсией. Жиром, едой, потом и женщиной. А за всеми явными запахами слабо потянуло гарью — как будто ее старый пот превратился в пепел.
* * *Из уважения к Лауренсии и Мамочке Ромочка почти перестал разбойничать и нападать на людей. Летом он обходился мелким воровством и попрошайничеством и брал с собой обычно только Белую и Серого. Иногда Ромочка вспоминал Коричневого: погибший братец злился редко и очень радовался, если им с Ромочкой удавалось долго побыть вдвоем. Серый ничего не имел против попрошайничества, но вея себя беспокойно. Он так и норовил сбежать, стоило Ромочке отвернуться. Черная вела себя агрессивно и потому для попрошайничества не годилась. У нее на морде навсегда застыло злобное выражение, от которого Ромочке так и не удалось ее избавить.
Несмотря на странную Ромочкину внешность и бьющее в нос зловоние, городские жители почти не замечали его. Ромочка заметил, что в общественных местах люди перемещаются как слепые — молча, не улыбаясь. Они никогда не смотрели на окружающих. Глаза и мысли поворачивались внутрь себя. На городских детей — красивых, чистеньких, хорошо одетых — еще иногда обращали внимание. Им даже улыбались. Зато немытые и вонючие бомжата не вызывали интереса ни у кого. Слишком много шатается по улицам беспризорных, брошенных детей. Их безопаснее вовсе не замечать.
Бывало, прохожие протягивали бомжатам еду или деньги, но не разговаривали с ними, не проявляли никакого любопытства. Подавали молчаливо и привычно — как, например, ходили в театр. Ромочку влекла к себе площадь у входа в метро. Ему хотелось нарушить привычный порядок вещей, заглянуть взрослым в глаза, напомнить, что он тоже живой. Даже Белая и Серый кое-кого здесь знали. Они едва заметно повиливали хвостами, заметив тощую женщину в красивом платье или дворника из военного музея, от которого пахло водкой и ирисками. Белая и Серый были собаками крупными, и фигуры у них были похожи — одинаково стройные лапы и хвосты бубликом. И красивые морды с широко расставленными глазами — желтыми с черными ободками. А кроме того, пунцовые языки, белоснежные клыки и остроконечные волчьи уши. Многие радовались, когда их признавали и отличали такие красивые животные.
Ромочка и поощрял, и сдерживал собак: ему не нравилось, когда они подходили близко к людям. С другой стороны, их вежливость помогала успешной охоте. Он изображал из себя мальчика-хозяина. При людях он никогда не бегал на четвереньках, не лизал и не нюхал собак. И не рычал, кроме тех случаев, когда его вынуждали. Теперь все окрестные жители знали, что он собирает объедки для собак, и некоторые жильцы ближних домов специально приносили ему зачерствелые пироги, хлеб, мясо и кости. Он собирал столько хорошей еды, что члены его стаи стали лоснящимися, гладкими — они выглядели куда лучше, чем большинство бродячих и диких псов. Ромочке разонравилось питаться падалью, найденной на свалке. Он брезговал рыться в мусоре и отбросах.
У метро им почти ничто не угрожало. В форме здесь ходили в основном инвалиды войны, но они, как Ромочка, тоже побирались и просили подаяния. Банды скинхедов и беспризорников предпочитали кучковаться не в таких людных местах. Если Ромочка видел у входа в метро, в подземном переходе, у церквей и гостиниц жителей мусорной горы и леса, он радовался им. Он понимал, что они, в отличие от городских прохожих, сродни ему. Лесные жители тоже его узнавали. В глазах у них вспыхивали искорки, хотя они не доверяли ему и побаивались его. Обитатели свалки не желали знаться с Ромочкой, хотя их многое объединяло: они жили на одной территории. Ромочка радовался этим искоркам узнавания. Иногда он специально, просто так, разыскивал в городе людей со свалки. И все же их родство становилось ощутимым только в городе. На горе и в лесу он, как и прежде, оставался их врагом.
Бомжи настороженно следили за новым, одомашненным Ромочкой. Все обитатели мусорной горы и трущобного поселка знали: кроме двух красивых со-бак-«артистов» у него есть много других псов.
* * *Как-то раз Мамочка и Золотистая притащили в логово невиданную добычу. Ни Ромочка, ни остальные такого ни разу не нюхали. Перед ними лежала огромная птица с переливающимися синими перьями, сломанной и изуродованной длинной синей шеей, белым оперением вокруг клюва и странным венчиком зеленовато-синего пуха на голове. Птица лежала на полу, раскинув крылья с коричневой подпушкой и выставив мощную грудь. Как много еды! Собаки припали брюхами к земле. Все ждали, когда Мамочка и Золотистая дадут сигнал к началу пира. Они же горделиво медлили над огромной птицей, позволяя остальным ее обнюхать. Собаки зарывались носами в перья и жадно вдыхали аромат мяса.