Он глазел на картины, широко разинув рот и глаза. Он водил своими мозолистыми ладонями по стенам, задирал голову, не замечая или не слыша, как ругаются пассажиры, наткнувшись на него. Впрочем, принюхавшись, все сразу отходили подальше.
Люди толпились у края платформы; они стояли вплотную друг к другу, и все же сразу было заметно, что каждый держится особняком. Здешние люди явно не были стаей. Наверное, под землей все договорились не обращать внимания на личное пространство — так нужно всем дождаться поезда и сесть в него. Все тупо глазели вниз, на рельсы или прямо перед собой; никто не смотрел друг другу в лицо. Бомжи, у которых личное пространство было заметно шире, тоже ждали поезда, лежа вдоль стен или стоя рядом с нагруженными и закрытыми брезентом тележками. Были здесь и подростки из молодежных преступных группировок, и бездомные дети. Некоторые шныряли в толпе пассажиров и тихо просили денег.
В Ромочкиной голове оживали воспоминания; волосы у него на затылке встали дыбом. Он почти чувствовал, как в его руке зажат билет, а другой, теплой и вспотевшей рукой он держится за руку матери. Они разговаривают и никого кругом не замечают. Им не нужно ни за чем следить. Вдруг он затосковал, что он уже не маленький. Ему захотелось снова держаться за мамину руку. Потом к его ноге прижалась Белая. Зарябило в глазах. Пассажиры толпами садились в вагоны и выходили из них. От огромных красивых картин на стенах у Ромочки разболелась голова. Пустой живот напомнил о себе урчанием. Вдруг ему показалось, что враги окружают его со всех сторон, а он не видит и не чует их. Белая у его ног немного успокоилась и даже задремала, во всем положившись на него, но, учуяв идущий от него запах страха, проснулась и вскочила на ноги. Ромочка тоже встал. Они вместе поднялись по эскалатору наверх, к дневному свету.
Он пробыл в логове полдня, а потом ему снова захотелось в метро.
* * *Собаки вскочили, очнувшись от дневной дремоты. Мамочка, Золотистая и Черный тихо, угрожающе зарычали. Собаки ощетинились; мурашки побежали у Ромочки по спине. Кто-то бродил в развалинах у них над головами; рылся в отбросах, топал ногами, освещал фонариком землю и заросли бурьяна. Потом до них донеслись голоса. Там, наверху, разговаривали двое мужчин.
Ромочка подполз к груде досок и взобрался повыше. Испуганные, встревоженные собаки забегали по логову. Ромочка увидел желтые сапоги из шкуры неизвестного зверя. Он громко зарычал, веля остальным замолчать. Собаки перестали рычать и сбились в кучу. Они так доверчиво заглядывали ему в глаза, что у него стеснило грудь. Ромочка снова зарычал — гораздо тише, чем в первый раз, — и навострил уши. Чужие люди уже совсем близко, у лаза в их логово! Мамочка велела остальным молчать. Мужчина в желтых сапогах произнес:
— Хорошее место. И что про него треплют?
Второй буркнул что-то неразборчивое.
— Да мне плевать — ты только глянь! Здесь столько камня, что можно дом построить. А что все боятся этого места — нам же лучше. Не сунутся к нам, только и всего.
Ромочка с трудом спустился вниз. Собаки беспокойно бегали по логову, и Ромочка, все больше злясь, слушал, как двое у них над головами что-то перетаскивают и передвигают взад-вперед. Собаки то и дело поглядывали на него, как будто о чем-то его просили. Мамочка лизала его всякий раз, как пробегала мимо. От ее почтительных поцелуев у него все сжималось внутри. Мамочка раньше никогда не проявляла к нему почтения, не целовала его в углы рта. Она, как и остальные, чего-то ждала от него. Его стая ждет, что он что-нибудь сделает, спасет их.
Наступил вечер, но темнота не утешала. Люди зажгли наверху, в развалинах, костер. Они то и дело говорили о том, что им удалось добыть мясо. В щели в логово проникал мерцающий свет. При свете их убежище казалось жалким и хлипким. Потом сверху запахло жареным мясом и луком.
Ромочка снова взобрался на груду досок и окинул взглядом свою семью. Собаки расселись на полу полукругом. Теперь все понимали, что к ним вломились люди, нарушили границы их территории.