Я шёл по городу домой, вспоминал осенние поля, холод, походную жизнь — и лишний раз убеждался в том, что всё познаётся в сравнении, а человек — это такая зверушка, которая ко всему привыкает.
Потом всё вернулось на круги своя. Первые недели прошли под знаком «всё вроде знакомо, но не на своём месте».
С автосервисом пока пришлось притормозить. Папа не уверен по поводу увольнения, а впускать в такую тему чужого я не готов, да и дядя Саша как-то невнятно выразился насчёт того, не будут ли на нас наезжать за такой бизнес.
Расписание в институте было бы как набор иностранных слов, если бы не будущая-прошлая жизнь с уже законченным высшим образованием: политэкономия, «вышка», экономика труда, финансы и кредит, статистика — вперемешку с марксистско-ленинской философией и научным коммунизмом. В ту жизнь почти не было экономики и совсем не было коммунизма — партию уже отменили.
После полей и костров — сплошные аудитории, портреты классиков и бесконечное «развитие производительных сил».
На иностранном ситуация была веселее. Нас учила сухонькая женщина лет сорока пяти с идеальным британским акцентом и характером прапорщика.
— Repeat after me: The socialist planned economy ensures the prosperity of the working class.
Группа хором пыталась это произнести, спотыкаясь на каждом втором слове.
Я произнёс спокойно и чисто. Преподаватель подняла бровь:
— Excellent pronunciation. Where did you study?
Я пожал плечами:
— At home.
Сзади кто-то шепнул:
— Да ладно, дома… Он у нас в колхозе на пяти языках шпарил, когда тушёнку раздавал.
Класс взорвался смехом, а я только покачал головой.
— Правда? — спросила преподаватель.
— Ну, как сказать… немного интересуюсь.
— Тогда к следующему занятию подготовьте небольшой рассказ на английском о planned economy.
Вот тебе и награда за чувство юмора.
— Может, тогда сразу автомат?
— Сдадите работу — посмотрим, пообщаемся.
После пар — зал. Запах резины, пота — и ощущение, что вот тут, на ковре, начинается настоящая жизнь.
Юрий Алексеевич уже ждал:
— А, студент вернулся. Посмотрим, не выветрилось ли.
Первые тренировки дались тяжело. Втягивался. Мышцы помнили, дыхание подводило. И вот однажды, во время разминки, в зал зашёл парень. Высокий, сухощавый, как всегда серьёзный, в спортивном костюме с надписью «СССР». Сергей.
Молодой совсем, но тот же взгляд — внимательный, цепкий, спокойный. Тот, с кем мы потом вместе тянули раненого из-под обстрела. А сейчас — просто парень, который зашёл на тренировку.
— Знакомьтесь, — сказал Юрий Алексеевич. — Сергей Ковалёв. Новенький. Перевёлся к нам из Казани. Артём, вы почти ровесники, поработайте вместе.
Мы пожали руки.
И в этот момент я почувствовал всё сразу — и радость, и растерянность, и тот странный укол, когда судьба вдруг переписывает старые страницы.
— Только аккуратно, — предупредил Алексеич. — Без геройства.
Мы встали в стойку. Первое движение — осторожное, прощупывающее. Второе — уже всерьёз. Сергей двигался быстро, но экономно. Без рывков, будто просчитывал. У меня была фора — в будущем именно он натаскивал меня по рукопашке в армии, его предпочтения и привычки я знал наизусть.
Он пошёл на бросок — я среагировал, сбил захват, перегрузил ему ногу, подсёк. Он устоял. Мы остановились одновременно, взглянули друг на друга — и оба улыбнулись.
— Хорошо идёшь, — сказал он.
— Ты тоже.
После тренировки мы вышли вместе.
— Давно занимаешься? — спросил он.
— С детства. А ты?
— Года три. У нас в секции был тренер старой школы. Теперь родители переехали в Ленинград по работе, и я сюда перевёлся.
— Понял. — Я посмотрел на него внимательнее. Всё тот же прищур, та же манера держаться. — Будем работать.
— Будем, — кивнул он.
Мы шли до метро, болтали о тренировках, спорте, учёбе. И я всё время ловил себя на мысли, что постоянно разглядываю его лицо. Он был живой. Просто живой.
Пришёл домой вымотанный не только физически, но и морально. Тяжко мне далась встреча с пока живым мёртвым другом. Без ужина. Сразу после душа залез к себе на антресоли и вырубился.
Артём Никитин. Июнь 2022. Одесса.
Открыл глаза. Небо. Опустил — море. Тело затекло, не самая лучшая была идея спать в кресле. Или не идея — просто отрубился: непривычное к алкоголю сознание ушло в нирвану.
Повернул голову. На столе хайбол от коктейля и две стопки. Пустая — моя, и полная… Серёгина. Вот буквально только что я с ним шёл до метро, болтал о разном, а сейчас он лежит в морге одесского госпиталя.
Тяжко.
Высвободился из объятий кресла, пошёл в ванную. Вымыл лицо холодной водой, посмотрел в отражении себе в глаза. Вроде такие же спокойные.