Вышел в гостиную. Время — шесть. Написал Оксане записку, чтобы не пугалась, и пошёл накатывать километры на велике.
Вернулся через час — Оксана уже шустрила на кухне.
— Я тут у тебя рыбу в холодильнике нашла, ты как насчёт бутербродов?
— Отлично, для этого рыбу и покупал. Я сейчас быстро в душ — и сядем завтракать.
За завтраком избегали темы предстоящих действий; лишь когда закончили, я сказал:
— Давай собираться, у нас сегодня много дел.
На глазах у неё снова проявились слёзы.
Собрались быстро и поехали в госпиталь. Опознание. Для выдачи тела потребовали его паспорт. Значит, следующая остановка — порт. Там мы закончили ещё быстрее: Серёгина сумка с документами; закрыть офис, опечатать. Он оплачен до конца года, так что времени на полную инспекцию достаточно. Машина тоже пока пусть здесь остаётся.
Обратно — в морг, оставить документы. Равнодушное: «Свидетельство о смерти заберёте завтра».
Потом сели в «Компоте» у Музкомедии. Спросил:
— Где ты хочешь его хоронить?
— Он хотел в Казань, очень хотел. Говорил, что только ты его мог вытащить из любимой татарской берлоги…
— Ты же понимаешь, что перевезти тело во время войны — задача практически нерешаемая.
— Ну, может, можно что-то сделать?
— Можно. На вскидку — кремировать и постараться пройти границу без тщательного досмотра.
— Ты поможешь?
— Вопрос риторический. Без дополнительных просьб. И до, и после похорон.
— Я тогда позвоню, посоветуюсь с его родителями, хорошо?
— Да, конечно, скажешь, как будет информация.
— А что с Никитой… и мамой?
— Забирай их сюда. Нечего им так близко к фронту делать. А лучше вообще, как решим всё с Серёгой, выезжайте за границу. Выбери страну — я всё устрою. Можешь к моим: море, солнце, потихоньку отвлечёшься от горя.
— Хорошо, я подумаю, спасибо.
Потом закрутилось. Документы, тело, крематорий, урна. Серёгины родители захотели похоронить его сами, в Казани. Отправлять урну пришлось через Европу и Китай. Месяц в дороге. Хорошо, что они не мусульмане.
Оксана с мамой и сыном выехали в результате в Испанию. Заселил их в одну из своих квартир в Барсе. Пусть обживаются: через год Никите в школу — успеют определиться, где получать образование.
Три дня. Три грёбаных дня я метался по всей Одессе и области. Ревизия офиса, продажа Серёгиной машины, документы, отправка груза, паспорт Никите и Оксаниной маме, довезти до границы, убедиться, что прошли и их встретили. Контроль перевозчика, узнать, как добрались и расселились.
Нервный и грустный водоворот. Вечером третьего дня — снова на террасе своей квартиры. Тишина. Отвык уже от неё. Постоял, посмотрел на спокойное море, которое плевать хотело на переживания недолговечных кожаных мешков. Безумно захотелось искупаться. Даже не так — захотелось заплыть подальше, лечь на воду и посмотреть, куда меня вынесет.
Ага, как же. Завыла сирена воздушной тревоги. Над морем вверх понеслись строчки трассеров из ПВОшных орудий. Если абстрагироваться — картина завораживает. Плюс звуки: жужжание моторчиков «шахедов» (не даром их мопедами прозвали), чёткое и басовитое стрекотание пулемётов и уханье автоматических зениток. И на фоне этого — взрывы, от звуковой волны которых трясутся стёкла.
Похоже, пора мне уезжать. К семье. К тому же морю, только без этого всего. Нет, в начале войны я и в этой жизни ходил в военкомат — искренне хотел с оружием в руках защищать город, ставший мне родным. Отказали. А потом увидел в крупном сетевом супермаркете макароны. Простую пачку. На которой на пяти языках было написано: «Гуманитарная помощь. НЕ ДЛЯ ПРОДАЖИ!». И в этой жизни я знал все эти пять языков. И в этой жизни я великолепно понимал, что это значит. Всё как всегда: большинство умирает, чтобы меньшинство богатело. И сейчас формируется это самое меньшинство — с попутным уничтожением большинства.
В общем, сплю, а утром уезжаю. То, что останется здесь, — пусть будет. Бог даст, война закончится — вернусь, разгребу остатки.
Артём. Декабрь 1990. Ленинград.
— Артём! Артём! Никитин! Просыпайся! Тоже мне — нашёл место!
Я встрепенулся. Поднял голову. Оказалось, спал, уткнувшись в руки, лежащие на парте прямо на лекции в аудитории. Осмотрелся: народу не так чтобы много — все знакомые. Преподаватель с укором смотрит из-за кафедры.
— Артём, может быть, ты объяснишь, с чего вдруг ты решил избрать для сна именно мою лекцию?
— Извините, виноват, исправлюсь. Не планировал заранее такого конфуза, честно.
— Ну хорошо. Лишь из-за того, что ты раньше не был замечен за столь вызывающим поведением, спустим эту историю на тормозах. Но больше чтобы такого не было! Изволь приходить на пары выспавшимся и готовым к работе.
— Обещаю! — прижал руки к груди.