Майкл показал рукой:
— Присаживайся. Как у вас говорят, в ногах нет правды.
— Спасибо. Хотя у нас ещё говорят, что нет её и выше.
Он усмехнулся:
— Да, я не всегда понимаю русский юмор, но эта шутка прозрачна.
— Чтобы понимать юмор, надо чувствовать менталитет. Это, кстати, одна из причин, почему я хочу учиться в Великобритании. Язык знаю с детства, а в стране, где на нём говорят, так и не был.
— Кстати, о языках. У тебя в резюме написано, что их семь. Это правда?
— Да, семь. Только арабский ещё шлифую — не всегда получается скрыть акцент.
— Ну, с английским у тебя всё отлично. Классический оксфорд?
— Не знаю. Акцент мне ставила первая учительница. Мы с ней учили одновременно английский и немецкий, и она много внимания уделяла произношению.
— Отличная работа. Ещё я ознакомился с твоим эссе. Ты нигде официально не работал?
— Нет. После института занимаюсь бизнесом. Оформляться работником смысла нет. Стаж мне не нужен, на госпенсию не рассчитываю. Да и в целом стараюсь меньше зависеть от государства — слишком уж время неспокойное.
— Ты получил финансовое образование. Почему не идёшь дальше в этом направлении?
— Финансы — инструмент. А мне нужно управление. Хочу научиться управлять людьми и структурами. Если потом захочу углубиться в финансы, продолжить не поздно. Возраст позволяет.
— Да, кстати, о возрасте. Семнадцать — и уже высшее образование. Как так получилось?
— Мне всегда хватало дисциплины и желания не тратить время впустую. Школу закончил за четыре года, потом ещё четыре — институт, потом три года работы на себя, вот и семнадцать.
— Интересно. Вижу, ты гроссмейстер по шахматам и имеешь регалии по самбо?
— Да. Шахматы с детства, самбо тоже.
— Почему именно эти два вида спорта?
— Шахматы тренируют голову, самбо — тело. Хочу быть развитым во всём.
Мы проговорили больше часа.
В конце он подробно рассказал о системе обучения, проживании, бытовых деталях. Посоветовал для удобства открыть счёт в кипрском банке — у бывшей колонии сохранились тесные связи с метрополией, и к таким счетам меньше вопросов.
Попрощались ровно: он пожелал удачи, я — хорошего дня.
На улице я глубоко вдохнул. Вроде всё прошло нормально. Хотя с этими иностранцами никогда не поймёшь — в глаза улыбается, а сам, может, за рукоятку ножа держится.
Следующая остановка — Варшавское шоссе. Встреча с Сергеем Пантелеевичем. Заезжать в отель не стал — снова такси, и едем.
У офиса МММ творился форменный бардак. Очередь — как в голодный год за хлебом. Я протиснулся мимо, в режиме «мне только спросить». На входе уже стояла охрана, но волшебное «к Мавроди» сняло все вопросы — пропустили без лишних разговоров.
На эту встречу у меня были особые планы. Я собирался приоткрыть свои собственные.
— Сергей Пантелеевич, приветствую. Понимаю, что сейчас у вас время в особом дефиците, поэтому предлагаю сразу к делу.
— Здравствуй, Артём, — улыбнулся он. — Как всегда прав. Слушаю внимательно.
— На самом деле у меня две просьбы. Я ещё несколько месяцев продолжу скупать акции, но хочу делать это уже в Питере. Нужен человек, который вас там представляет.
— А сам не хочешь стать таким человеком?
Я заранее думал, что отвечу, если он это предложит.
— Сергей Пантелеевич, я не стремлюсь становиться публичной фигурой. А в этой роли без публичности не обойтись. Поэтому единственное, что могу предложить, — присматривать из тени.
— Что ж, жаль, но я тебя понимаю, — кивнул он. — Дам тебе контакт человека, который сейчас рулит в Петербурге. И попрошу действительно присматривать. Ты неплохо разбираешься в цифрах, сможешь заметить несоответствия, если появятся.
— Спасибо. И ещё момент. В июле у меня стартует крупный проект, и я буду консолидировать все средства. Так что не позже первой половины июля продам все свои акции МММ.
— Хорошо, я приму к сведению. Надеюсь, мы ещё не раз поговорим до июля — напомнишь, если что.
— Конечно.
После пары формальных фраз мы попрощались.
Я поехал в первый из намеченных банков, а Мавроди остался рулить своей взмывающей в космос империей.
Московские банки меня ничем не порадовали. На фоне текущей инфляции проценты по кредитам были настолько недружественными, что теряли всякий смысл. Так что вечером я уже сидел в самолёте — пора домой.
Следующие несколько месяцев выдались напряжёнными.
Сначала я искал деньги и убеждал людей не жадничать, а с мая месяца люди уже сами находили меня и пытались убедить вложить их средства. Я, в свою очередь, как мог, отбивался от этой «чести».