"У вас там что, вышел какой-то ненужный конфликт?"
"Ну, — заметил я, — просто этот тип совсем не умеет пить".
"Он же не такой, как мы, — сухо ответил Жюль Мулен, — а мы могли бы остаться в клубе и опрокинуть еще пару-другую стаканчиков, и какого дьявола вы решили свалить оттуда?"
"Только из соображений корректности, — усмехнулся я. — Он вел себя там довольно-таки глупо, я нашел его чересчур надоедливым и начал злиться. В результате он остался, а я от него отделался. И потом — моцион на свежем воздухе пойдет нам с вами только на пользу, не находите?"
"Свежий воздух? — мой приятель вытер пот. — Какой еще, к черту, свежий воздух? Где тут вы увидели свежий воздух?"
Неспешным шагом, делая незначительные зигзаги, мы с ним пошли по Елисейским полям, освещенным чуть лучше, чем в эпоху Филиппа Лебона. Этот ученый-химик, изобретатель газового освещения, по иронии судьбы был убит прямо там, в темном месте, что вселило элемент черного юмора в то событие. А Мулен был прав: ни малейшего дуновения воздуха — полный штиль. Деревья, под которыми мы проходили, были тихи и недвижимы, будто сценические декорации.
"Пойдем к Сене, — предложил я, — может, хоть там будет хоть чуть-чуть прохладнее".
Виляя между газонами, украшающими подступы к Большому дворцу, мы прошли по направлению к мосту Александра Третьего, помпезному и нелепому памятнику тысяча девятисотого года, у входа на который стоят знаменитые позолоченные фигуры, трубящие в фанфары и одновременно сдерживающие бег быстрых лошадей. Этот мост, такой же величественный и тяжеловесный, как и царь, имя которого он носит, по моим сведениям, уникален тем, что под ним наличествует надпись, строго-настрого воспрещающая выколачивать в этом месте ковры. Я до сих пор так и не узнал, какие именно ковры имеются здесь в виду — Большого или Малого дворца.
Мы тогда облокотились о парапет моста невдалеке от одной из громадных центральных скульптур с серо-зеленой спиной, исцарапанной непристойными надписями. Сена с обманчивым журчаньем вяло текла внизу, далеко под нами, не производя ничего похожего на прохладу. Вдали, на мосту Инвалидов, зеленые и красные огни светофоров зигзагообразно отражались в черной ряби реки. Вращающийся маяк на Эйфелевой башне через правильные интервалы пронзал своим лучом парижское небо. Да. Кажется, я первым тогда нарушил затянувшееся молчание, и между нами вышел примерно такой диалог:
"Не пойму, — сказал я, — зачем мне нужно было влезать во все это дерьмо?"
"Я тоже, — Мулен встряхнулся, как бы сбрасывая с себя оцепенение. — Э! А о чем, собственно, речь?"
"Расскажите мне, если можно, о Сегое, — сказал я вместо ответа. — Что вы знаете о его смерти?"
"Сегой? А, действительно!.. Но, как я понимаю, дело закончено, это был добровольный уход, на который имеет право любой адепт. Вам-то теперь что до этого?"
"Не ваша забота. Расскажите про Сегоя, и все".
"Зачем? Это утомительно, а любой парижский адепт сообщит вам больше, чем я смогу рассказать".
"Все уже заняты до утра. С Сегоем перед смертью ничего примечательного не случалось?"
"Насколько мне известно, нет. Но он же был скрытен до крайности, я могу просто ничего не знать".
"Никаких несчастных случаев? — давил я. — Никаких слухов?"
"Несчастье? С ним? Это невозможно. Он ведь был стар, как мир, опытен, как дьявол, и знал такое, что нам всем вместе взятым и за тысячу лет не освоить. Он просчитывал каждый шаг на сто ходов вперед. Почему именно несчастный случай?"
Как потом выяснилось Мулен тогда пунктуально припрятал эту гипотезу где-то в недрах своего головного мозга, помотал черепушкой, чтобы посмотреть, что из этого получится. Ничего не получилось, но пробудило у него зевоту. Затем он сомкнул челюсти и тут же снова расцепил их:
"По-моему, это был не несчастный случай, а нормальное самоубийство… а не выпить ли нам? — И, показывая на реку, произнес: — Вся эта жидкость возбуждает во мне сильную жажду".