— Кариша! — разбудил ее знакомый женский голос.
Нина с Федором шустрили по больничному коридору навстречу. Алексей вскочил по-солдатски. Девушка спросонок плохо соображала и шелохнуться не успела, как родители Зайкина захватили ее в теплые объятия.
Карину обдало цветочным запахом — Ниниными духами. Он был в меру сладок и в меру свеж, ласков. После запаха крови и лекарств, такие приятные ароматы бодрили.
— Выглядишь не очень, если честно, — Нина отпрянула, положив руку ей на плечо, и помотала головой, оглядывая девушку с ног до головы. — Кофе хочешь? Я бы выпила.
Карина не знала, чего хотела, но отказываться не стала.
— Алексей, не затруднит? — Нина подмигнула охраннику. — Два американо без добавок.
— Да, конечно, — улыбнулся тот и направился к выходу.
Федор смотрел на Карину пристально, что-то искал в лице и фигуре и не находил.
— Сама, надеюсь, не поранилась? — озвучил свои опасения.
Она покачала головой и подумала про себя, что не настолько она криворукая, чтобы так опасно пораниться. Любая рана по сравнению с тем, что она сделала с Зайкиным, казалась царапиной. Потом глянула на себя — руки до сих пор были в крови. Девушка даже не пыталась ее смыть. Выглядела, действительно, ужасно.
— Спасибо тебе, — голубые глаза Нины искренне благодарили.
Федор поддакнул.
— Да если бы не я, этой ситуации вообще бы не было, — раздражилась Карина на себя, на то, что не убралась до конца, оставила мешок с пылью у входа, привела Жерара.
Увела лицо, протерла его ладонью, еще липкой от крови.
— И если бы не ты, она могла бы закончиться по-другому, — хмыкнула Нина и сжала ее плечо на секунду. — Ты молодец.
— Я его чуть не убила.
Карина посмеялась, непонятно, зачем, просто нервы сдавали.
— Но спасла.
Все трое улыбнулись. Не удержавшись, девушка потянулась к Нине за еще одним объятием. Хотелось чего-то мягкого и заботливого, материнского. Зайкина ответила на этот порыв с улыбкой и крепко прижала ее к себе.
— Все хорошо. Он в безопасности. Киря и не из таких передряг выкарабкивался.
Карина втянула носом хлопково-цветочный запах и зажмурилась. От Нины отдавало родным. Запах был не кокосовым, но чем-то походил на Зайкина, было в нем немного стрепни и пряности.
Зайкины усадили ее на диван между собой. Оба сели в пол-оборота, смотрели на девушку. Она поставила локти на колени и уткнула лицо в ладони. От запаха крови уже начинало подташнивать.
— Умыться тебе надо, — сказал Федор.
— Да, — бездумно согласилась Карина.
— Туалет там, — Нина показала на закуток в холле со знаком из двух треугольников, смотрящих вверх и вниз.
Карина поднялась и направилась туда. Кровь смывалась плохо. Она была в ней по самые локти. Долго просто держала кисти под потоком воды. Холод в первую очередь остужал нервы, только потом кожу. Мыльная пена пахла ромашкой. Девушка плавными движениями наносила ее на предплечья, затем так же снимала и подставляла под струю.
Посмотрев на себя в зеркало, увидела и на лице размазанные красные полосы. Пришлось смыть все вместе с косметикой. Тушь въелась в глаза, заставила прослезиться.
Сознание потихоньку приходило в норму. Разглядывая себя, как пустое место, девушка думала о том, что надо ответить всем, рассказать про Зайкина. Друзья обязательно захотят к нему наведаться. Телефон лежал в кармане жилетки. Вытащив его и разблокировав, она в первую очередь открыла письмо от Полины. Та писала по электронной почте, что само по себе было странным.
«Привет. Пишу так, потому что телефон оставила дома. Специально. Я туда больше не вернусь. Твои деньги за свою девственность я тебе перекинула на счет. Мне они не нужны. Немного я потратила. Пусть это будет моей моральной компенсацией. А вот Кириллу передай, что сережку я ему не верну. Я ее уже продала. От него не убудет, а мне эти деньги пригодятся. Я уеду куда-нибудь. Буду скрипачить на улицах. Говорят, уличные музыканты неплохо зарабатывают. Может быть, когда-то и встретимся. Не ищи меня. Предкам я записку оставила. Пусть не винят себя. И ты себя не вини. Я не хочу больше так жить. Ни как они, ни как ты.
Знаешь, мне очень обидно. Ты меня унизила, даже если не хотела. Я чувствую себя вторым сортом. И, кажется, теперь понимаю твои ощущения, когда все любили и хвалили меня, а ты была гадким утенком. Это убийственное чувство.