— Разумеется, его увидела вся школа. Розовое стекло, сквозь которое на меня все смотрели, рассыпалось вдребезги. Оказалось, я сру не ромашками, и нет во мне ничего сакрального, — Игнатьева рассмеялась. — Спустили меня, в общем, с небес. Парень первым от меня отказался. Подружки следом. Следующие полгода школы были просто кринжовыми. Я даже вскрыла вены.
Настена искренне возмутилась:
— Да ладно? Из-за такой фигни?
— Ну, знаешь, я тогда потеряла целую жизнь, — Игнатьева вдавила подбородок, отчего он расслоился на тонкие складки.
— Это же глупо!
— Теперь я это понимаю! Психотерапевт мне целый год объяснял.
— Бедняжка, — произнесла ласково Сиран. — Это было жестоко с ее стороны.
— Сама заслужила, — выдохнула Игнатьева.
— Какая поучительная история, — Карина чокнулась с ее стаканом. — За нас, стерв.
Та выдавила саркастичный смешок, но выпила.
— Ты мне поэтому сразу не понравилась, — разоткровенничалась Игнатьева. — Когда ты Зайку так по-сучьи отшила, я увидела себя в тебе.
— Взаимно, — улыбнулась Карина, даже не подумав обидеться.
Настена с Сиран засмеялись.
— Я это вообще-то рассказала, чтобы подвести к тому, как мы с Гогой замутили, — в голосе Игнатьевой зазвенели мажорные нотки.
— Так, — собралась Карина, поняв, что рано расслабила уши, и сложила ноги одну на другую.
Из динамиков зазвучал французский под лиричную музыку. Карина весь текст не разобрала, но улавливала отдельные предложения. Певица радовалась новому дню или чему-то другому.
— Я ведь в начале первого курса все еще в депрессняке была. Меня только Гога из этого дерьма вытащил. Не суть, — продолжала Игнатьева. — Но решила сходить на первую вечеринку к Зайке. Психотерапевт говорила, что надо социализироваться обратно. А тут типа новые люди, новые возможности, все дела. Ну, я допилась до усрачки, разумеется. Ни о какой социализации и речи быть не могло. Наоборот, вела себя как животное просто.
— Я смотрю, у тебя проглядываются проблемы с алкоголем, — пошутила Карина.
— Надо обсудить это с психотерапевтом, — усмехнулась Игнатьева. — Ну, и вот. Напилась я до того, что просто рухнула на пол. А за мной Гога весь вечер таскался. Подкатывал. Я не особо обращала внимания. Строила, в общем, из себя по привычке высокомерную суку.
— Плохо ты на ошибках учишься, — заулыбалась Настена.
— Не без этого. В общем, Гога с Зайкой потащили меня в спальню на второй этаж, — она показала на открытую лестницу в середине огромного зала. — Пока несли, я блеванула у самой комнаты Зайки. А потом еще. И еще. Всю ночь меня рвало по-страшному.
Отвращение собеседниц выражалось по-разному. Настена кривила все лицо, показывая зубы. Сиран, наоборот, губы сжала, а лоб наморщила. Карина только приподняла одну бровь и стянула уголок рта вправо.
— Зайке пришлось мою блевотину убирать. А Гога сидел со мной всю ночь, тазик подставлял, следил за тем, чтобы я не захлебнулась собственной рвотой.
— Зайкин? Сам? — не верила Карина.
Игнатьева закивала.
— Прикинь! Он меня тогда ваще не знал. Просто телка какая-то приперлась, нажралась, еще и на халяву, и облевала весь дом, — девушка мотала головой и разводила руками, сама своим словам не верила. — Но он мне даже не сказал ничего потом. Только самочувствием интересовался. И Гога тоже. Всю ночь со мной возился.
Подруги закачали головами в стороны.
— Блин, Рит, а у тебя есть не «туалетные» истории? — предъявила Настена и хотела запить отвращение вином, но отложила стакан.
— Это наша физиология, что поделать? — пожала плечами Игнатьева.
— Какой Гога замечательный, — с умилением прогнусавила Сиран.
— Так еще на свидание после такого позвал! Он меня в таком состоянии там видел… Я бы себя, честно, послала нахуй сразу. И забанила во всех соцсетях, на всякий случай.
Все засмеялись.
Сиран поднялась с дивана и снова закружилась. В этот раз под общую музыку, в которой проскальзывали меланхоличные оттенки, хоть и перебивались электронными битами. Подол платья она отпустила, потому опять казалась плывущим по глади озера лебедем.
Игнатьева следила за ней некоторое время, а потом высказала:
— Я это все маме рассказала тоже, а она все равно на него фикает. Типа, не богат, не умен, не красив. И самое любимое — бесперспективен. А мне с ним реально хорошо. И что с этих богатых и умных красавчиков? Вон Трунов твой… — она кивнула на Карину. — В нем только мышцы красивые, а под ними все — бесформенное говно.