— Знаю.
Они прошли по темному коридору, бесшумному и пустому. В одной комнате кто-то хорошенько прокашлялся под скрип пружин. В другой вещал монотонный старческий голос. В третьей разразился хохот. Это были спальные комнаты, догадалась Карина, заглядывая в узкие щели. Заметила деревянные кровати и плоские телевизоры. И бардак там царил домашний: на кровати валялась одежда, грязная посуда занимала тумбу, крошки усыпали стол. Но пахло здесь как в казенном лечебном учреждении: хлоркой, медикаментами, несвежим линолеумом и больными телами.
В конце коридора девушка увидела, как двое весельчаков моют пол совместными усилиями, хохоча на все здание. Первый, без ног, сидел в коляске и мазал шваброй по полу, а второй единственной рукой катал его зигзагами. Их сотрудничество ее умилило.
На кухне за металлическим столом посреди комнаты оперировал седой мужчина плотного телосложения в белом халате. Он морщился с каждым нажимом на нож — морковь на разделочной доске плохо поддавалась тонкому лезвию.
— СемСемыч, — позвал парень. — Извини, что опоздал. Зато я сегодня с помощником.
Тот резко поднял голову и, прежде чем улыбнуться и поздороваться, бросил недоуменный взгляд на Карину. Мутные глаза цвета оливкового масла пригляделись внимательно. Морщинки вокруг глаз туго сжались. На вид, ему недавно стукнуло шестьдесят. Но фигура как будто принадлежала мужчине в самом расцвете сил: толстая шея, широкая грудная клетка, упругие ноги с накаченными икрами. Коренастость делала его плотным и тугим. Но лицо и руки выдавали наступающую старость.
— Волонтерка новая, что ли? — СемСемыч еще сердился.
Карина пока разглядывала кухню, удивляясь тому, как неплохо она оборудована.
— Разовая, — Зайкин глянул на нее с улыбкой. — Продукты привезли?
— Вон там.
Седая голова кивнула в угол, где между шкафом и стеной валялись кучей пакеты из супермаркета.
— Как зовут-то? — обратился СемСемыч к девушке, не поднимая глаз.
— Карина. Очень приятно.
Она постаралась выказать доброжелательность, хотя ее напрягала суровость, которая плохо оправдывалась небольшим опозданием и вообще не должна была ее касаться.
— Мыть будешь, — порешал СемСемыч. — Вон мойка. Овощи в пакете на столе. В первую очередь перцы.
Карина глянула на Зайкина, как будто ждала его одобрения, на самом деле, надеялась, что он ее выручит и займет чем-нибудь другим, но парень не поддержал.
— Руки помой только сначала, — добавил он.
Она осталась недовольна, но смолчала и подчинилась.
Рутинная работа хорошо действовала на психику, приводила ее в равновесное состояние. Заглушала все чувства и нехорошие думы. Хорошие в Карининой голове редко водились. И самое главное отвлекала от Зайкина и спасала от угрюмого СемСемыча. Впрочем, тот быстро распогодился. Парень его разговорил. Через час они уже смеялись в две пасти, а девушка на них с усмешкой поглядывала. На нее они не особо обращали внимания, только говорили, что нужно делать, а она сама не встревала в беседу. Ей нравилось слушать. Разные люди рассказывали разные истории, даже если ни о чем, все было лучше самобичевания, которым она страдала наедине с собой.
СемСемыч делился жизнью приюта за прошедшую неделю. Карина поняла, что Зайкин всегда приходил по воскресеньям в течение многих лет. И все эти годы именно СемСемыч учил его готовить, сначала забавы ради, а потом быстро стал прививать ученику профессиональные привычки и раскрывать секреты. Делал он все еще ловчее Зайкина, явно всю жизнь посвятил поварскому делу. На руки даже не глядел, те работали сами, как запрограммированные. Она поражалась мастерству, потому что, глядя только на овощи, все равно резала их криво.
— Савелий тоскует, — СемСемыч махнул головой назад в стену — Карина предположила, что там находилась комната Савелия, — Как пес подох, так ни слова не проронил. Вчера даже не пришел, не знаю, будет ли седня. Мож, сделал с собой что, дурак молодой.
Грудь и без того широкая раздулась глубоким сожалением и медленно его выпустила вместе с воздухом. За йкин посмотрел на него с опаской и резко мотнул головой, словно выбросил противную мысль. И закусил кубиком сыра, который нарезал для пиццы.
— Жалко Берса.
— Да че ему? Помер и в раю собачьем. Свое пожил. Савелия вот жалко. За тридцатку едва перевалило, а уже кончился, считай. Думаю, труп он теперь.
— Может, в розыск подать? — в голосе Зайкина скрипнуло волнение, спонтанное, инстинктивное.
— Никто его искать не будет. Бомж ведь. Ему и сбегать-то неоткуда. И не от кого. Было.