Не сыскалось, однако ж, семьи такой, что хотела бы выдать за него свою дочь. Все страшились его, будто змеи или гусеницы. Вот поэтому, прознав о беде нашей, вздумали родственники женить его на тебе. Но и это не все! Кидзабуро умысел тайный имеет! Не о тебе он мечтает, а о богатствах, домах и амбарах, нажитых родом Курэ. Вот что муж мне поведал! И когда я о том вспоминаю, то темнеет в глазах моих, на душе мрачно делается, а по щекам бегут слезы».
Но что же мне делать? Ведь всего лишь я слабая женщина. Так горевала я и печалилась, но вот кончили мы собирать урожай осенний, и чуть успокоилась я: этот Кидзабуро неожиданно пожаловал к нам совершенно один, без прислужников и даже не надев парадные хаори и хакама.
Тут засуетились в недоумении все, однако же предложили ему еду и питье и препроводили в покои дальние. Я же привела в порядок себя и явилась представиться. И тут я увидела, что пол-лица у него изуродовано рытвинами и обожжено, брови разодраны, бельмо на глазу, а губы неодинаковы. Показался он мне жутким демоном! Да вдобавок он пьян был — по комнате всей от него разносилась саке вонь. Тут мне сделалось страшно так, что я затрепетала. Но скрыла я чувства свои и с душой, полной страха, подливала саке ему в чарку. Вдруг он схватил меня за руку. Я же невольно отдернулась, и саке пролилось на колени ему. Пришел он тогда в буйство хмельное, и когда кормилица моя попыталась его утихомирить, зарубил несчастную на месте! Завидя это, я тут же пустилась в бегство, и вот я здесь. Не в силах от мыслей избавиться мрачных о бесконечных несчастьях и бедах моих, решила покончить уж разом, но вы меня удержали. Неужто мне лучше монахиней сделаться или в паломничество пуститься? И хотя вижу вас я впервые, но молю, проявите милость и поведайте, что же мне делать.
И девушка распростерлась перед ним на песке.
Выслушав ее и некоторое время поразмыслив, Котэй взял девушку за руку и сказал ей: «Не плачь и не печалься, знаю я, как поступить нужно. Но для начала покажи-ка мне свиток, чтобы мог я осмыслить причины и следствия».
Но не успел Котэй взять Муцуми-дзё за руку, как из тени сосен явился жуткий воин! Половина лица его была страшной, словно у демона. Не проронив ни слова, ударил он Котэя мечом. Котэй же, благодаря искусству, обретенному в монастыре, сумел ловко увернуться, и удар пришелся по воздуху. Внезапно Котэй издал такой крик, что воин с обнаженным клинком зашатался, сделал несколько нетвердых шагов и рухнул под светом луны с края обрыва в безбрежное море да так и канул в брызгах пены.
В сопровождении Муцуми-дзё пришел Котэй к дому Курэ. Вместе со слугами положил он во гроб тело кормилицы, прочитал над ней поминальные сутры и строго запретил рассказывать кому-нибудь о случившемся. Затем направился он в домашнюю молельню и, отослав других людей, снял статую бодхисаттвы Мироку. Почтительно достал Котэй хранившийся в ней свиток и принялся рассматривать рисунок, что любого поверг бы в ужас. Изображалось там тело умершей красавицы, сплошь покрытое гноем. И чтобы умилостивить злого духа, уселся Котэй перед статуей Будды и медитировал больше десяти дней. А в последний день одиннадцатой луны второго года Эмпо вдруг открыл глаза он и произнес следующее: «Лишь повторение священного имени Будды развеет заблуждение непросвещенного… Наму Амида буцу. Наму Амида буцу. Наму Амида буцу. Наму Амида буцу». Громко повторив это троекратно, бросил он свиток в горевший рядом огонь, и тот развеялся дымом.
Поднялся Котэй безмятежно, созвал всех слуг и объявил: «Силой вероучения Будды избавил я род Курэ от злосчастной судьбы. Поместив этот пепел в статую Будды и отслужив службу по десяти тысячам духов в трех мирах, делаюсь я отныне мирянином и вхожу в эту семью, ибо желаю избавить вас навеки от проклятия. Пусть тот, кто хочет что-то сказать, теперь говорит!»
Но молчали все, опасаясь мести старших дома Кумои. Котэй понял это, щедро наградил всех слуг и отпустил их на волю. Затем запечатал он дом, амбары и житницы и написал на дверях большими буквами: «Отдать властям. Цуботаро Курэ». Нагрузил Котэй четыре вьюка с золотом, серебром, каллиграфией и картинами на четырех лошадей, управление которыми поручил четырем крепким и храбрым слугам. Сам же взвалил на спину статую Мироку и, положив описание рода Курэ за пазуху, взял Муцуми-дзё за руку. Не успело солнце взойти, как покинули Хамадзаки они и направились на восток.