— Мм… Подозрительно, да…
— И чтобы узнать правду об этом деле, кто-то из нас — либо я, либо Итиро Курэ — должен прийти в себя и указать на преступника, пока вы с доктором Вакабаяси тратите свое время…
— Нет! — отрезал доктор Масаки, будто отказал нищему. Кажется, он засыпал…
Я сглотнул слюну и продолжил:
— Но зачем тогда показывать свиток Итиро Курэ?
— Мм…
— От доброты душевной… или это злая шутка… или ревность… или проклятие… и все же, все же…
Не в состоянии сделать вдох, я остановился, меня словно что-то душило. Я пристально смотрел на доктора Масаки, грудь моя вздымалась волнами. Улыбка на его лице куда-то пропала, веки широко распахнулись, и черные глаза остановились на мне. Он слегка побледнел. Затем доктор Масаки уставился на входную дверь, повернулся, мельком глянул на меня и вытянулся в кресле.
Взгляд его черных глаз утратил присущую профессору остроту и, напротив, приобрел невыразимо мягкий оттенок. В нем не осталось ни нахальства, ни дерзости. Вместо них появились достоинство и благородство, даже какая-то грусть. Мое дыхание потихоньку успокоилось, и я невольно потупился.
— Это все я, — прошептал доктор, и голос его словно доносился из глубокой пещеры.
Я в удивлении поднял голову, но при виде вялой, грустной улыбки снова опустил глаза. Взор мой будто бы застила серая пелена, а по коже пробежали мурашки. Я зажмурился и дрожащими пальцами коснулся лба. Сердце стучало так, словно готово было вырваться из груди прямо в небо, по холодному лицу тек пот, а в ушах отзывался удрученный голос доктора Масаки.
— Я бессилен перед вернувшейся к тебе рассудительностью и расскажу все… Чего уж таить, я знал, что так оно и будет. Все в расследовании Вакабаяси указывало на мою вину, и я лишь делал вид, что ничего об этом не знаю. Каждое слово, каждая буква кричали: «Это все ты! Это ты убийца, а не кто иной!» То есть… первый акт трагедии, разыгранный в Ногате, был деянием крайне осмотрительного, благоразумного преступника, который поджидал, когда Итиро Курэ вернется домой, чтобы умело использовать анестезию, стереть все следы преступления и загнать дело в лабиринт. Никакого приступа сомнамбулизма у Итиро Курэ не было. Вот что там написано…
Доктор Масаки тихонько откашлялся. Потрясенный, я не мог поднять головы. Каждое его слово ложилось на меня тяжелейшим бременем…
— У этого преступления была одна-единственная цель — разлучив Итиро Курэ с матерью, вынудить тетку перевезти его в Мэйнохаму, где бы он сблизился с кузиной… Моёко такая красавица, что ее даже называют Комати из Мэйнохамы, а про легенду о свитке знает и стар и млад. Разумеется, свадьба Итиро и Моёко была делом очевидным, а Мэйнохама представляла собой идеальное место для эксперимента, где ничего не стоит запутать следы. Поэтому во втором происшествии в Мэйнохаме нет решительно ничего таинственного. Все было продумано перед убийством в Ногате, и теперь лишь оставалось дождаться, когда Итиро Курэ окажется неподалеку от каменоломни, и вручить ему свиток… То есть события в Ногате и в Мэйнохаме были спланированы одним человеком, преследовавшим единственную цель. Этот человек интересовался легендой о свитке, в которой разбирался как эксперт. И он же выбрал подходящий момент, чтобы проверить легенду на практике… Таким образом, он поджидал, когда жертва, то есть Итиро Курэ, окажется преисполнена счастья, чтобы провести свой беспрецедентный эксперимент… Кто же, по-твоему, это мог быть, как не я?
— Как «кто»?! — Я поднялся так резко, что стул отлетел в сторону. Кровь прилила к моему лицу, и оно пылало как огонь. Все связки и мышцы моего тела наполнились энергией, и, глядя на пенсне изумленного доктора Масаки, я проговорил: — Это… Вакабаяси!
— Идиот! — эхом отозвался доктор Масаки.
Черные, впалые глаза его остановились на мне. О, какова была сила этого взгляда! В нем сквозило торжество неумолимого бога, взирающего свысока на грешника… Жестокость злого, дикого зверя… Я не мог этого вынести и, охваченный ужасом, содрогнулся. Попятившись, я медленно опустился на стул. Как же притягивал меня взгляд этих страшных глаз!..
— Идиот…
Мочки моих ушей полыхали. Я опустил голову.
— Как же можно быть таким тугодумом?!
Эти слова нависли надо мной неприступными скалами. Одиночество и беспомощность, звучавшие прежде в его голосе, куда-то подевались, и теперь в нем слышались почти отеческие достоинство и сострадание.
Душу мою переполнили противоречивые чувства, и я продолжал наблюдать за доктором Масаки. Сцепив на столе жилистые руки, он чеканил слова: