Когда вечером я вошла в квартиру, все уже были дома и всё, разумеется, уже знали. Мама со мной даже говорить не стала, младшая сестренка в восторге ожидала ужина и зрелищ, а отец сухо объявил, что еще не решил, как со мной поступить. Дескать, будет думать. Он думал до конца недели, и я изо всех сил надеялась, что гроза как-то рассосётся, но вечером в воскресенье меня вызвали на семейный совет. Сначала, как водится, потребовали отчета – как я докатилась до жизни такой. Потом презрительно хмыкали, пока я пыталась объяснить про программу, про замены и все остальное, и под занавес завалили попреками насчет «посчитай, сколько денег потрачено на твоё обучение, если по рубль пятьдесят каждый месяц, да за восемь лет…» Я прикинула – всего-то рублей сто истратили, но тут мама аж взвилась:
- Тварь неблагодарная!!! Ты их пойди, заработай сначала! Лучше бы я себе сапоги купила, раз так!
- Своими деньгами распоряжаться будешь, когда зарабатывать научишься, - вступил папа. - Тогда и поймешь, сто рублей это «всего» или «аж», а пока твое дело телячье: слушать, что взрослые говорят и выполнять! Без разговоров!
Потом выставил маму с сестрицей за дверь, мне велел встать раком на кресло, задрать подол и выпорол. Ремнем. Порол и приговаривал: «За непослушание, и за позор мой, и за сто рублей, и за этюды»… Пока аргументы не иссякли. Или, может, рука устала – не знаю.
Техзачет я провалила. Получила законную «пару», была еще раз дома выпорота и облегченно вздохнула: всё, проехали.
К следующему после техзачета уроку я подготовилась на совесть. Как ни плох был концерт по сравнению с тем, который заменили, все-таки он - не этюды. Если поискать, то и красивые куски там были, ну… относительно. Особенно, если не вспоминать, что тот, не сыгранный, был вообще красивым весь, от первой до последней ноты. И пьесы подогнала, все три: и «Лебедя», и вторую медленную, и даже ту, которая быстрая и с двойными в конце. Я расставляла ноты на пюпитре, когда в класс вошла Надежда Ивановна. Мимоходом бросила:
- Дай-ка мне ноты «Лебедя»!
Без задней мысли я подала ей тонкую книжицу: мало ли, что она там проверить решила.
- И клавир тоже!
Я отыскала в стопке нот книжку потолще, с фортепианным аккомпанементом. Еванкова молча вложила одну в другую, убрала обе в ящик стола и закрыла его на ключ.
- «Лебедя» я у тебя забираю. Его ты играть не будешь.
- Как это – не буду?
- Очень просто. Не будешь, и всё.
- А… А экзамен? А выпускной концерт?..
- Для экзамена и двух пьес достаточно, а в концерте выступать – честь для выпускника, этой чести ты не заслужила.
- Мне еще при поступлении обещали, что я сыграю «Лебедя» - я никак не могла поверить, что это всерьез. – Он же готов совсем, мы и с концертмейстером уже отрепетировали.
- Концертмейстера я предупредила, что его репетировать больше не нужно, так что не волнуйся. А что он готов… Мало ли, что у кого готово. Я педагог, и мне решать, что будет исполнять ученик, а что - нет.
- Но мне же обещали!!!
- Я тебе обещала? – повысила голос Еванкова. – Я тебе ничего не обещала! Ты провалила техзачет и что, думала, все с рук сойдет?
- Я провалила потому, что вы мне всю программу заменили, и этюды те – они мне вообще не нравились, как их можно было выучить?!
- Так же, как другие до тебя учили. И ничего, не рассыпались!
- Может, им нравились, или все равно было, что играть. А мне не нравились! Мне нравились те, что Ирина Николаевна подобрала!
- Я смотрю, вы с Ириной Николаевной вообще не понимали, где находились! – злобно плевалась словами красивая женщина. – Сколько работаю – такого еще не бывало! То концерт перед экзаменом заменили, то программу ученик выбирает, а не учитель! Ты что – лучше всех? Особенная? Нет! Ты такая же, как все! И играть будешь то же, что и все. Или вообще экзамен не сдашь – как хочешь! Хочешь – играй, не хочешь – хоть сейчас докладную на отчисление подам! Справку вместо аттестата получишь и свободна!
- Какую еще справку?..
- Справку о том, что прослушала курс музыкальной школы, но не аттестована. Такие всем двоечникам обычно выдают. Не знала, что ли?
Я обескуражено молчала. Видок, наверное, у меня тот еще был, потому что Надежда Ивановна впервые за последние недели позволила себе улыбнуться и почти ласково сказала:
- Ты вообще теперь, если не хочешь, можешь на занятия не приходить. Без справки мы тебя точно не оставим, а остальное – хозяин-барин…
- Ноты отдайте! – спохватилась я.
- Они тебе больше не нужны.
- Это мои ноты!
- Были твои. Я сама их сдам в библиотеку.
И вот тут я почувствовала, что еще немного, и я просто испепелю эту… Эту… Выдеру все волосы из красивой прически и ногами затопчу:
- Это. Мои. Ноты.
Еванкова, наверное, что-то уловила, потому что перестала улыбаться и вопросительно уставилась на меня.
- Ноты – мои. Я их сама купила. Давно!!!
Училка минуту соображала, прикидывая, как теперь быть, но потом все-таки открыла ящик и вынула ноты скрипичной партии.
- Клавир – тоже!
Она внимательно пролистала страницы, и, убедившись, что на них нет библиотечного штампа, а выглядят они не в пример наряднее затрепанных школьных сборников, нехотя шлёпнула ими о стол.
- Значит, я могу уйти, а могу и остаться? – уточнила я на всякий случай.
- Абсолютно верно.
- Тогда я остаюсь.
- Оставайся, время урока твоё, я не имею права тебя выгнать, - хмыкнула Еванкова и придвинула к себе кипу очередных бумаг.
- Что мне играть – пьесы или Концерт?
- Мне все равно, играй, что хочешь. Ты же у нас сама по себе, так что занимайся теперь тоже сама.
Честно говоря, я не знала, что делать. Бунтовать – так я уже набунтовалась досыта, вся задница в красную полосочку. И запрет на кино и подружек на два месяца вперед. И как бы ни было мерзко, страх перед очередным домашним скандалом был гораздо сильнее. Меня и так два месяца штормило перед техзачетом и я смертельно устала от ругани и постоянного чувства вины. Мне хотелось мира, чтобы всё устаканилось и вошло в привычную колею, и чтобы я, наконец, могла возвращаться домой без ожидания трёпки. Поэтому я подстроила скрипку и одну за другой исполнила обе пьесы. Надежда Ивановна не обращала на меня никакого внимания и не сделала ни единого замечания, усердно занимаясь своими бумагами. Следом я сыграла Концерт; сначала весь, потом проработала отдельно каждую часть так, как обычно это делала. И снова – полный игнор. А ведь я так старалась, так хотела загладить вину от тех несчастных этюдов! Я неделю занималась, как проклятая, и мне казалось, что результат должен был быть виден; но нет. Похоже, Еванкова решила отыграться по полной программе и делала вид, что меня в кабинете нет. Прозвенел звонок, урок закончился. Я молча собралась, выходя из класса, через силу попрощалась.
- До свидания, – холодно прилетело мне в спину.
Я ничего никому не сказала. Я была уверена, что снова окажусь виновата, теперь уже за прежние грехи. За то, что вывела из себя педагога. За наказание, которое она для меня придумала. Еще за что-нибудь за компанию. А если еще и справку получу вместо аттестата… Родители меня точно убьют. Кому все это рассказать, у кого просить помощи? И в чем? Кто мог мне помочь?!
Так я и доучивалась последние полтора месяца: все предметы – как предметы, уроки – как уроки, подготовка к выпускным экзаменам – как у всех. А самое главное – уроки специальности, - через… нетривиально, короче. Я приходила в класс, ставила ноты на пюпитр, настраивала скрипку… Гаммы, пьесы, Концерт. Медленно и в темпе, по частям и целиком. Точно так, как это делала дома. Еванкова по-прежнему ничего не говорила, кроме «Здравствуй!» и «До свидания!», но исправно отмечала даты уроков в дневнике и расписывалась. И на том спасибо, по крайней мере, у родителей по этому поводу вопросов не возникало.
Единственное, что мне помогало хоть как-то понимать, в том ли направлении я двигаюсь, так это уроки с аккомпаниатором. К счастью, в расписании они стояли в те дни, когда Еванкова преподавала в первую смену, и мы никак с ней не пересекались. Все подсказки-поправки, которые я получила в то время, исходили от концертмейстера. Из некоторых фраз я сделала вывод, что она не в курсе наших с Еванковой проблем, поэтому приходила на эти уроки, как ни в чем не бывало. Как-то раз, после особенно удачной репетиции, я упросила концертмейстера сыграть со мной «Лебедя». Хоть разок, ведь я так по нём соскучилась. Добрая женщина согласилась, и мы уже были где-то в середине, когда в кабинет ворвалась Надежда Ивановна. Её не должно было быть в школе в это время, и бог весть, как она там оказалась.
- Я запретила тебе репетировать эту пьесу! – орала она, внезапно забыв, что давно со мной не разговаривает. – И Вас, Ольга Петровна, я тоже предупреждала, но Вам наплевать! Я поставлю вопрос на педсовете! Возмутительно!!! – и, хлопнув дверью так, что задрожали хлипкие стены старого барака, утопала по коридору в сторону учительской.
- Аня… Что происходит? – дрожащим голосом спросила Ольга Петровна. – Почему Надежда Ивановна так… кричала?!