Мы полетели на личном самолете на юг, в Вашингтон, вокруг Колумбия, сняли несколько апартаментов в «Уилларде» и заказали паршивую псевдоитальянскую пасту в номер.
– Хочешь, я поеду с тобой? – спросила Дженни, наматывая на вилку узел переваренных, недосоленных лингин.[29]
– Думаю, с Треже я сам справлюсь, – отозвался я.
* * *На закате за мной заехал в отель лимузин телекомпании, который по дороге обвез меня вокруг Белого дома, словно мне устраивали экскурсию. Потом мы свернули на север по Пенсильвания-авеню и снова на юг к промышленного вида зданию, притулившемуся в тени гостинично-жилого комплекса Уотергейт. В недрах здания, куда меня провели по коридорам, чересчур ярко освещенным гудящими галогеновыми трубками в потолке, а после мимо темных складов с декорациями, находилась студия Треже. Она весьма напоминала апартаменты в отеле, откуда я только что уехал: глубокие диваны и кресла, тяжелые, собранные складками портьеры с цветочным рисунком, стандартно фаллические торшеры. А посередине – телеведущая Хелен Треже, сидевшая с видом хозяйки, которая ждет, когда же начнется вечеринка: коленки вместе, изящные лодыжки затянуты в блестящие чулки, одна нога в лодочке на шпильке с притворной скромностью упрятана за другую.
Перед самым эфиром я углядел коробку с бумажными носовыми платками, тактично припрятанную за диванной подушкой, и сказал:
– Думаю, сегодня они вам не понадобятся.
Она тоже посмотрела на коробку.
– Вон те, милый? Они только чтобы поправить во время перерыва помаду. – И наградила меня ужасающей улыбкой, показав зубы цвета глазировального сахара; от этого оскала кожа в уголках глаз у нее пошла трещинами, взломавшими дорогой макияж. – Положитесь на меня, дорогой. Все будет хорошо.
Зачем ей надо было это говорить? Реверсная психология. В прошлом, когда я слышал эти слова, они произносились, чтобы унять тревогу, которую Линн подмечала еще до того, как я сам сознавал, что нервничаю. На сей раз они только заставили меня задаться вопросом, а не следует ли забеспокоиться? Я поймал себя на том, что рассматриваю коробку с носовыми платками так, будто это бутылка с алкоголем, к которой мне позже, возможно, понадобится приложиться.
Поначалу интервью шло просто и гладко. Треже спросила, что собой представляет Джеффрис. Она задала все те же вопросы, что и Питерсен, не упустила спросить про эмоциональный потенциал и о том, что я почувствовал, узнав, что видеозапись моего извинения разослана по всему миру. Я ответил, что поначалу ощущение странное, но со временем ко всему привыкаешь.
– Я только надеюсь, что люди нашли в этом что-то для себя.
Она заморозила меня еще одной льдисто-белой улыбкой, что я воспринял скорее как знак препинания в разговоре, чем желание подбодрить.
– У вас в Англии, кажется, говорят что-то про хлеб смирения. У нас в США такого выражения нет. Что вы об этом думаете?
– Пищеварение во всем мире одинаково, Хелен. Так ли уж важно, какое блюдо вызвало несварение желудка, правда? Все мы люди. У нас у всех есть чувства. Вот на этом уровне я и работаю.
– Расскажите, с чего для вас все это началось?
Я рассказал: и про самоубийство Гестриджа, и про то, как оно на меня повлияло. Рассказал про Элен Баррингтон и (не называя имени) про Венди Коулмен («Ради дамы, Хелен, вдаваться в детали не будем. Скажем только, что я плохо с ней обошелся, и мне нужно было покаяться»). Про Гарри Бреннана я говорить не стал: кому интересно слушать про старика, выблевавшего свой ленч? Ноя ясно дал понять, что коронный номер сыграл еще до того, как взялся за работу для ООН.
– Надо же, как интересно, мистер Бассет. Вы действительно извинились за все, что сделали в своей жизни дурного?
И вдруг меня посетило воспоминание, от которого я съежился под софитами: старенький садовый сарай, единая тень двух сплетенных тел на фоне исцарапанной, дощатой стены и лицо смазливого юноши, на котором застыло выражение, говорившее только: «Что вы со мной сделали?»