Однажды она сказала Лауру:
— Напасть эта фашистская скоро кончится, по всему видно. Дожить бы только! Я день и ночь — не за себя, за вас дрожу. Простой вы человек, хороший. А вдруг дознаются фашисты, что вы у меня? Схватят вас?
Лаур пожал ее руку, твердо сказал:
— Без риска нельзя бороться.
Но после этого разговора он все больше задумывался. Мариора знала: ему трудно без отряда.
Однажды ночью она проснулась оттого, что кто-то положил на ее плечо руку. Мариора вздрогнула, вскочила.
— Напугал я тебя? — Андрей пожал ее руку и сел возле нее на лайцы.
Мариора ждала Андрея каждый день, и все-таки радость была неожиданной.
— Ой, это ты… Отчего так долго не приходил? — прошептала она. И вдруг обрадовалась темноте: она скрыла краску, против воли залившую ее лицо. Почему так вздрогнуло сердце, когда Андрей сжал ее руку?
Андрей, конечно, не заметил этого.
— Горячее время, — сказал он, не выпуская ее руки. — Я и сейчас не один — со Шмелем. Он у Лаура. Ну… а ты как здесь? Как Грекина?
— Хорошая она! — волнуясь, с радостью ответила Мариора. Для нее сейчас в каждом слове Андрея был особый, большой смысл.
— Вот выздоровеешь, поправится Лаур, я тебя в свою пятерку возьму, — серьезно сказал он.
Мариора ничего не ответила, только порывисто и благодарно пожала ему руку.
В касу вошел Шмель. Тот самый Шмель, который ночами будоражил партизан рассказами о гайдуках. Мариора всегда узнавала его по густому и звучному голосу, за который его и прозвали Шмелем. Шмель был тоже командиром диверсионной пятерки.
Разбуженная голосами, поднялась и Грекина. Она решила приготовить ребятам ужин.
— Какой же ужин ночью? Не беспокойтесь, тетя Грекина, нам пора идти. — Андрей встал с маленькой скамейки.
— Не спешите, еще рано, все спят, — сказала Грекина Андрею. Вдруг она нагнулась к Мариоре и взяла ее за подбородок: — Который тут твой жених, признавайся?
Мариора покраснела и, отводя ее руку, смущенно проговорила:
— Никакой. Да оставьте меня, тетя Грекина.
— Ох, молодежь! — лукаво прищурилась та и торопливо вышла из комнаты.
А Шмель посмотрел ей вслед, вздохнул.
— Хорошая тетка! — Он тряхнул черными волосами, и в искристых глазах его, обведенных лучиками еле заметных морщин, пробежала усмешка. — В женихи произвела. — Он расстегнул воротник немецкого офицерского кителя, оттуда выглянула холщовая рубашка, и, снова вздохнув, тихо сказал: — А меня не невеста, жинка ждет… И недалеко отсюда, километров двадцать по ту сторону от Кишинева. Детишки уже есть — двое мальчиков, погодки. Не дай бог, дознаются тамошние жандармы, где у моей Лизы муж… — Шмель закусил губу, покачал головой и, видимо, чтобы отвлечься, быстро спросил Андрея: — А у тебя есть невеста?
Говоря это, он словно нечаянно взглянул на Мариору. И по тому, с какой тревогой она ждала ответа, понял то, чего не замечал Андрей.
Андрей свернул махорочную самокрутку и, прикуривая от зажигалки, просто сказал:
— Нет, нету.
Партизаны ушли, не дожидаясь ужина, который им торопливо готовила хозяйка, даже по стаканчику вина отказались выпить.
Грекина и Мариора стояли на крыльце, пока не затихли шаги.
— Какие хорошие парни… — промолвила Грекина.
А Мариора вдруг призналась себе: любит Андрея. И тут же подумала: разве полюбит он ее, малограмотную крестьянку?
Когда рассвело, люди в Инештах были взбудоражены листками, наклеенными на примарии, на некоторых домах и даже на облезлой стене маленькой сельской церкви, закрытой после отъезда священника. На обыкновенных страничках тетради в косую линейку крупным синим шрифтом была напечатана сводка Совинформбюро. В ней говорилось, что бои идут уже под Кишиневом. Под этой сводкой, шрифтом помельче — другая: от партизанского информбюро. Эта сводка перечисляла танки, автомашины, продовольственные и военные базы противника, уничтоженные партизанами за последнюю неделю.
Листки собирали около себя кучки народа.
Грамотных было мало. Они читали по слогам. Остальные слушали, не пряча радостных улыбок, но разговаривали шепотом. Видно было: приближение Красной Армии не новость.
Мариора видела, как, прихрамывая, по улице торопливо прошел примарь Будала. От Грекины Мариора знала уже, что Будала до сорокового года работал в городе, был членом Железной гвардии. Он сам рассказывал, как участвовал в еврейских погромах, ходил усмирять бастующих рабочих. Во время одной забастовки ему повредили ногу, с тех пор он хромал. В сороковом году Будала бежал из Бессарабии, а в сорок первом вернулся в Инешты — его назначили примарем.