В сущности, все эти два года работа ребят сводилась к тому, чтобы газета попала в руки Филата. Сами они не всегда успевали читать ее или не могли толком разобраться в написанном. Приходя в имение, Кир не разговаривал с рабочими, а заигрывал с Мариорой, точно приходил только ради нее.
Кроме Филата и Ефима, никто из рабочих не знал, откуда идут газеты.
— Нам их господь бог посылает, — шутили они.
Особенно боялся Кир попасться на глаза Михаю.
Михай первый принес в имение беспокойное слово «война». В тот день он клокотал в кабинете хозяина, как варево в закрытом котелке. Тудореску после этого разговора стал еще более настороженным и приказал из села в имение никого не пускать и рабочим туда не ходить, разве в крайнем случае. Михай привозил газеты, много и шумно говорил. Но из кабинета до Мариоры доносились только отдельные слова:
— Орудия… Король… Бомбы… Англичане… Необходимость… Гитлер… Коммунисты… И — война, война, война…
Говорили о России. Это слово вызывало жаркие, но приглушенные споры. Михай даже сам выглядывал в коридор: не подслушивает ли кто? Однажды Мариора услышала, он сказал:
— Раздавить надо.
— Д-да, — соглашался Тудореску.
— Да! — горячился Михай. — А ты думаешь, это просто? Может быть, ты все еще полагаешь, что для большевиков достаточно сотни танков и самолетов — и они станут на колени? Признаться, я в этом сомневаюсь… Ввязалась Германия в войну с Западом. В первую очередь надо было с большевиками кончить.
Мариора плохо знала, что такое «западный враг», с трудом понимала происходящее и со смутной тревогой ждала, что будет дальше.
«Только не надо бояться», — прогоняя пугливые мысли, часто думала она.
Однажды июньским утром в боярский двор влетела рессорная бричка, запряженная парой взмыленных лошадей. Бричка влетела так стремительно, что никто не успел заметить, с какой стороны она примчалась. Кошка, которая только что удобно улеглась и вытянула лапки на горячем песке, бросилась прочь, а лошади круто повернули и остановились у крыльца. С брички соскочил высокий человек в запыленном костюме, взбежал на крыльцо и только тут крикнул женщинам во дворе:
— Господин Тудореску дома?
Услышал: «Дома», — и скрылся за дверью.
Он скоро вышел, торопливо сел в бричку и уехал.
Вслед за ним на крыльце появился сам Тудореску.
— Мариора!
Она развешивала белье. Поставила на землю таз, положила зажимки и подошла ближе.
— Беги в поле. Пусть все сюда идут: Ефим, Матвей, отец твой… Все. А деревенские — по домам. Быстро!
Тудореску нервничал. На красном лице его было выражение растерянности.
Поле дохнуло на Мариору накаленным к полудню воздухом. Было очень тихо. Недвижно стояла густая высокая пшеница. Колосья уже налились, но были еще молодые, свежие и забавно топорщили зеленые усы. За пшеницей начинался ячмень, приземистый и сильный. Дальше — метелки только что отцветшего проса. А вот и кукуруза — матушка кукуруза, которая почти одна кормит бедный люд Молдавии, всех, кто трудится на этой богатой земле. Должно быть, большой будет урожай, удивительно хороша сейчас кукуруза: еще июнь, а стебли уже вытянулись почти в рост человека. Кое-где под покровом туго свернутых зеленых листьев с прозрачной каймой и красноватыми подпалинами наливались початки. Из утолщений уже выглядывали серебристые волоконца.
Мариора шла по мягкой, как пух, дорожной пыли, всей грудью вдыхала жаркий душистый полевой воздух. Можно ли не любить это поле с его бескрайними раздольными просторами, поле, которое кормит человека, и радует, и ласкает на своей мягкой и черной груди!
Но поле — боярское…
Мариора вспомнила приказание и пошла быстрей.
Слева, на склоне оврага, виднелись палатки румынских солдат. Послышался далекий гомон. Вот уже второй месяц, как солдаты разместились здесь. Сначала это удивило и испугало людей, как предзнаменование войны. К тому же незваные гости брали у крестьян что приглянется. Потом к ним привыкли, как привыкают к неизбежному злу.
Палатки солдат, темными грибами выросшие слева от имения, остались позади. Зеленоватые фигурки вокруг них таяли, становились меньше. Но и отсюда казалось, что они двигаются необычно быстро, причем суетятся на одном месте, вокруг палаток.
«Как мухи в навозе», — родилось сравнение.
Батраки встретили приказ Тудореску настороженно, но без удивления. Они пололи кукурузу. Была страда, и работали все, даже сторожа. Филат вытер вспотевшие руки о штаны.
— Может быть, война? — сказал он, и в голосе его не было страха.