— Велел поскорей! — напомнила Мариора.
Семен Ярели — он арендовал у Тудореску гектар земли исполу, у него же, чтобы обработать этот гектар, брал лошадь и за это по нескольку месяцев в году работал у боярина — аккуратно вытер лезвие сапы, устало сказал Тудору Беспалому:
— Тебе же боярин должен за работу. Пойди спроси… Мало ли что…
Тудор досадливо махнул рукой:
— Я уж раз кулаком в зубы получил, больше не хочу. Идем домой, что ли?
Селяне и батраки распрощались и разошлись по теплой укатанной дороге, поднимая почерневшими босыми ногами мягкую пыль.
— Устал, дочка! — пожаловался Тома Мариоре. Он снял шляпу с седой головы, вытер лицо, надел снова. — Нашему брату, видно, только в могиле и доведется отдохнуть…
— Никак солдаты тоже шевелятся, — заметил Филат. Он поглядывал вдаль, на зеленые палатки. — Черти! Хоть бы солдат досыта кормили! А то они в селе всех кур поели.
— Что-то нам боярин объявит? — сказал Ефим.
Ждали всякого. Но когда вошли в калитку, остановились от удивления.
— Да воскреснет бог… — тихо заговорил баптист Матвей. Было непонятно, со страху он читает молитву или с радости.
Точно бурей выбросило из комнат мягкую мебель, сундуки, портпледы с одеялами, скатки ковров и чемоданы. Растрепанная Панагица и дворник Диомид, натыкаясь друг на друга, торопливо выносили вещи из дому. Из-за сараев выбежал боярин. Должно быть, он споткнулся и упал: был весь в пыли, невычищенные пятна виднелись и на коленях. Боярин увидел батраков, на минуту остановился.
— Скот привели? Матвей! На луг, бегом! Овец гони сюда. Ефим, Тома! Скот разберите в гурты: коров, быков, овец по отдельности. Филат, запрягай! Остальные грузите хлеб из кладовых, вино тоже на каруцы. Быстрей, быстрей! А где Тоадер?
— В гостиной. Серебро укладывает. Сам взялся… — ворчливо ответила Панагица.
Боярин с небывалой легкостью вбежал в дом.
Через несколько часов во дворе стояло больше десятка увязанных, доверху нагруженных каруц. За оградой жалобно блеяли овцы, встревоженно мычали коровы.
Тудореску в шляпе, с плащом через плечо вышел на крыльцо. Люди во дворе стихли.
— Я вынужден уехать, — сказал он. — Оттуда идут… — Тудореску поперхнулся, откашлялся, махнул рукой на восток. — Русские… коммунисты… — Он помолчал, потом заговорил громче и ровнее: — Вы все вернетесь в село. — Он сунул руку в карман жилетки, вынул белую монету. — Вот сто лей. Это тем, кому я должен за работу. Панагица отдаст. — И повысил голос: — У меня нет времени долго говорить. У вас будет советская власть. Дождались вы! А вы что думаете? Вас погонят в колхозы. Слышали? В кол-хо-зы! До сих пор вы имели возможность, даже если у вас долг, отработав его, заработать деньги и приобрести землю. А тогда у вас нитки и то своей не будет. В колхозах даже детей отбирают! Работать вы будете день и ночь! А зарабатывать гроши!
— Меньше, чем у вас, домнуле Петру? — деловито спросил Ефим.
Тудореску понял намек, метнул глазами. Но в его расчеты не входило ссориться с людьми.
— А про что же я вам толкую? Ну… увидите…
— Да… — как бы сочувствуя, сказал Матвей.
— Посмотрим, — скосив глаза, вздохнул Диомид. — Может, и вправду плохо. Не знаем…
Тудореску помолчал, громко набрал в грудь воздуха, начал снова:
— Мы уезжаем за Прут. Со мной пойдут: Матвей, Диомид…
— Нет! — испуганно вскрикнул Матвей. — Что вы, домнуле Петру?
— Мы из Бессарабии никуда не пойдем! — мрачно отозвался Ефим среди общего молчания.
— Тебя не спрашивают, — вспыхнул Тудореску.
— А ты, боярин, не думай… Урожай с земли отдавали, а чтоб совсем ее кинуть да на чужую идти — на это мы не способны, нет! В Бессарабии родились, жили, тут и умрем, — повысил голос Ефим.
— Да что же, я один, что ли, с лошадьми управлюсь?
— Уж это мы не знаем.
— Беженарь!
— Куда я от своих?! — Тома спрятался за спинами батраков, сел на землю, так что Тудореску и головы его не увидел.
Наконец порешили на том, что Матвей, дворник Диомид и несколько женщин проводят боярина до города; там он наймет других людей, а им уплатит по пятьдесят лей.
Тудореску быстро вошел в дом, прошел в кабинет, распахнул окно и оперся руками о подоконник. Несколько мгновений он смотрел в сад, потом обернулся, тяжелым взглядом обвел стены, остановил глаза на портрете короля Кароля.
— Эх, мамалыга! — произнес он с презрением и, захлопнув створки окна с такой силой, что стекло, звякнув, выскочило из рамы, выбежал на крыльцо. — Давай! — крикнул он и спустился со ступеней.
Каруцы, подготовленные к отъезду, заполнили весь двор. Матвей, Диомид и возницы стояли в молчаливой толпе у калитки. Мужчины — без шляп.