Тудореску тоже снял шляпу — надо попрощаться.
На крыльце дома с плащом на руке остановился управляющий Тоадер.
— Давай! — повторил Тудореску, но никто не двинулся.
Наконец вперед вышел Филат. Помедлил, взмахнул шляпой и только тогда начал:
— Мы решили, домнуле Тудореску, что, значит, раз советская власть скоро придет, задержать вас…
— Что? — выдохнул Тудореску.
— Богатство-то вы с нашего труда нажили. Не было бы нас — и ковров бы ваших не было. А то, как говорится, волы работают, лошади кушают… Задержать решили! — твердо произнес старик Ефим.
— Задержать? Меня?
— А что? Новая власть, она разберется…
— Говорят, у нее все одинаковые права имеют.
Батраки понемногу подступали к крыльцу.
Рука Тудореску поползла в карман, что-то нащупывая.
— Вы… вы… да я вас… С ума посходили!..
— Нет, что уж! — выступил вперед Тома. — Поезжайте, боярин, с богом. Жили — не целовались, и ругаться не надо.
— Но добро увозить не дадим, нет, — добавил Филат.
— В-вы!.. Черт! — Тудореску споткнулся на слове, взглянул на часы, еще раз на людей и кинулся к верховой лошади, стоявшей у калитки.
Почти никто не видел, когда господин Тоадер вывел из конюшни и заседлал карего боярского коня. К седлу он приторочил туго набитые сумы. Конь стоял в тени за флигелем. У домнуле Тоадера побледнел даже сизый широкий нос, когда он услыхал, как рабочие разговаривают с боярином. Через мгновение Тоадер сидел на коне, конь помчался прямо на людей. Завизжала Панагица — лошадь наступила ей на ногу, шарахнулся в сторону Тома, сшибая с ног Матвея. Господин Тоадер, озираясь, вертел над головой хлыстом. Но ворота были уже закрыты, а калитка, пропустив боярина, захлопнулась перед мордой коня, на котором сидел Тоадер. К управляющему подошел Филат. Не обращая внимания на его перекошенное лицо и хлыст, что дрожал и вился в его руках, Филат сорвал сумы, бросил их на землю, — высыпались в пыль серебряные ножи и ложки, какие-то свертки. Филат усмехнулся и так же неторопливо открыл калитку.
Через несколько минут боярин и управляющий превратились в пятнышки, которые скоро растаяли на светлой ленте убегающей по холмам дороги.
Люди переглянулись и возбужденно заговорили. К Мариоре быстро подошел Филат.
— А ну, беги в село, девочка, — решительно сказал он. — Позови сюда Штефана Греку. Да скажи ему, пусть еще кого возьмет… понадежней… чтобы все в порядке сохранить. Пусть скорей идут.
Мариора бежала по улицам Верхнего села и ничего не понимала. Здесь было безлюдно. Но открытые настежь ворота и замки на сараях и хлевах, которые никогда днем не запирались, говорили, что произошло что-то необычное. На улицах, развеянные ветром, валялись какие-то бумажки, в воздухе кружился белый пух, точно из перин. Вот, уткнувшись носком в землю, лежал ботинок. На земле распласталась совсем новая рубашка. Дом примаря, большой, новый, под голубой железной крышей, стоял с раскрытыми дверями и окнами. В распахнутые ворота был виден обширный двор — там валялись бочки, ящики; и мимо них торопливой и озабоченной походкой прошел куда-то к сараю средний из братьев Кучуков — Гаврил.
«Этот-то здесь зачем?» — удивилась Мариора.
Спустившись ниже по улице, девушка увидела Марфу Стратело. Марфа шла, ведя под уздцы свою гнедую кобылу: та устало носила боками и так же устало качала головой. А Марфа грозила кому-то рукой и кричала на всю улицу:
— Ах, разбойник проклятый, увести кобылу среди ясного дня! Привык собирать, чего не сеял…
— Про кого это вы, тетя Марфа? — спросила Мариора.
— Да примарь проклятый! Как стали они бежать, так скот из чужих дворов хватать начали. «В Румынию, — говорят, — чтоб цел был». Ой, волки! — И уже спокойно спросила Мариору: — А ты вниз? Штефана Греку ищешь? Наверно, он там. Иди, иди скорее, я тоже сейчас прибегу…
«Что это все значит? Происходит что-то небывалое». Мариора побежала скорей.
На улице, которая вела к примарии, Мариоре пришлось убавить шаг: здесь цепью, загораживая узкую уличку, стояли большие зеленые машины. Кое-где возле них ходили молодые веселые солдаты в какой-то особенной, тоже зеленой форме, с красными звездочками на фуражках. Около солдат вертелись полуголые ребята. Они отходили кто с конфетой, кто с пряником.
Лишь подойдя к примарии, Мариора поняла, почему ей до сих пор почти не встречались селяне. Во дворе примарии и на улице возле нее стояла большая плотная толпа. У многих селян на груди были красные банты. Кто-то смеялся, кто-то громко говорил. Старый пастух Кожухарь, возле которого остановилась Мариора, стоял с непокрытой головой и утирал глаза. Тут было много солдат, тоже с красными звездочками. Одни из них стояли в стороне, другие замешались в толпу. Мариора заметила, что солдаты с любопытством разглядывают и касы и селян. Некоторые объяснялись с селянами, жестикулируя, — должно быть, не знали языка. И солдаты и селяне улыбались друг другу так приветливо, точно были давно знакомы.