Дабижа нырнул куда-то в сторону и, тотчас вернувшись с полной шляпой золотых душистых абрикосов и нежных алых вишен, стал всех угощать.
— Хороши! — похвалил фрукты Владимир Иванович.
— Начнем с виноградников. Нам по дороге! — крикнул обогнавший их землемер.
— Пожалуй, — согласился Коробов.
Все поднялись с дороги на поле и свернули на узкую тропинку, что шла между садами.
Несколько дней назад эти виноградники принадлежали боярину. Они обнесены высокой оградой; на аккуратно обтесанных столбах туго и часто натянута колючая проволока.
Вечернее солнце лежало на ухоженных, сильных лозах. Земля вокруг была чисто выполота, взрыхлена, и кусты точно отдыхали и грелись на солнце. Была тут и европейская лоза с большими разлапистыми листьями; на обратной стороне листья покрыты светлым пушком. Длинная европейская лоза держалась на высоких торкалах — кольях. Был тут и гибрид с более короткими синеватыми стеблями. Гроздья еще почти незаметны: мелкие, как горошины, зеленые ягоды прячутся под листьями почти у самых корней.
Землемер взмахнул щипцами, и верхний ряд колючей проволоки, звякнув, свернулся кольцом. Скоро освободился широкий проход. Владимир Иванович спокойным хозяйским шагом пошел по рядкам вперед. Землемер остановился, спросил:
— Кто у нас по спискам первый?
— Самый молодой Тома Беженарь, — улыбаясь, ответил Дабижа.
— Так… Значит, двадцать соток виноградника? Ну, становись на угол — это твое, — сказал землемер Томе и зашагал по меже, поворачивая деревянную метровку.
Мариора, возбужденная, улыбающаяся, смотрела на отца. Ну вот, а говорил, что счастье только в сказках бывает, что счастья не дождаться, что сила всегда останется за боярами! Вспомнилось утро жаркой молдавской осени, когда, отец отругал ее за одну только робко высказанную мысль о возможности борьбы. Теперь, на радостях, хотелось напомнить ему то утро.
Но Тома не видел дочери; глаза его, широко раскрытые и диковатые, глядели мимо Мариоры. Вот он нагнулся к виноградной лозе, обеими руками взял широкий резной лист и зажал его между ладонями. Удивленная Мариора смотрела на отца. Глаза его были полны слез. Он вздохнул, и вздох был похож на рыдание.
— Что ты, татэ? — испуганно промолвила девушка.
Подошел Филат. Мариора первый раз видела на его суровом лице такую широкую, веселую улыбку.
— Ну что, старик? — Он положил на плечо Томы тяжелую руку. — Что, расчувствовался?
Подошел и Матвей.
— А? Тома? — вопросительно сказал он и вдруг с силой повернул к себе Тому и поцеловал его прямо в небритую, колючую щеку.
Прошло несколько недель. Мариора заканчивала прополку перца. Из-под сапы выходили освобожденные от сорной травы, окруженные пушистой черной землей невысокие тонколистые растения с невзрачными белыми цветами, а кое-где уже и с сочными, зарозовевшими по бокам стручками. Покончив с последним кустиком перца, девушка разогнулась, оперлась одной рукой о сапу, углом косынки вытерла запотевшее лицо и огляделась. Чуть не до самого Реута спускался их, Беженарей, огород. Тут и дымчато-синяя капуста, и помидоры, увешанные яркими, как маленькие солнца, плодами, и лук, и свекла, и картофель, и тыква: на боярских полях каждая культура сеялась неширокой, но очень длинной полосой. Их поделили теперь поперек, и на огороде каждого нового владельца было почти все, что он хотел бы видеть у себя.
Мариора прошла вдоль рядков, любуясь сочными и чистыми, словно вымытыми, листьями, гроздьями созревающих помидоров. Потом положила на плечо сапку, подобрала выбившиеся из-под косынки волосы и маленькой тропинкой направилась к проселочной дороге, по которой месяц назад шла в село нищей батрачкой.
Садилось солнце. Оно тонуло в кудрявой зелени садов, гребнем поднимавшихся на вершинах холмов, и небо, слегка затянутое облаками, становилось дымчато-розовым и величественным. Мальчики-чабаны гнали стадо овец — босые, с почерневшими ногами, в серых, домашнего холста куртках и штанах, в таких же серых шляпах, с котомками через плечо. В руках у каждого — кнут и длинный флуер из бузины. Овцы, усыпанные репьями, шли вплотную, теснились друг к дружке. Останутся позади или отойдут чабаны — останавливаются и овцы, почти не разбредаясь, начинают ощипывать под ногами траву. Щелкнет кнутом чабан — и снова овцы бегут, лишь слышен глухой топот маленьких копыт и негромкий, похожий на человеческий кашель. У них чистые, с короткой лоснящейся шерстью мордочки и золотистые, с черными зрачками глаза. Мариора смотрела на этих робких и послушных друзей крестьянина, которые кормят и одевают его, и с трудом верила, что в этой отаре есть и их, Беженарей, овцы, целых пять…