Голос старухи становился скрипучим и злобным.
Мариора, словно завороженная блестящими глазами старухи, которые вдруг расширились, одними губами повторила за нею: «Клянусь», — и в подтверждение своих слов съела какой-то сладко-горький корешок, который бабка вынула из кармана. Нирша протянул Мариоре стакан вина: она отказалась, но отец сказал «выпей», и девушка выпила.
Старуха повела Мариору в другую комнату; Тома вошел следом. Подняв широкую сборчатую юбку, бабка достала из кармана другой, нижней, небольшой сверток. Долго и бережно разматывала грязные тряпицы. Потом протянула Мариоре на ладони желтоватый брусок.
— Видишь?
Девушка ничего не видела. Вино, шепот старухи налили ее голову тяжелым дурманом. И если бы не отец рядом, ей казалось, она упала бы.
— Не вижу, — шепотом ответила она.
— Да смотри же!
Мариора провела рукой по лбу и стала смотреть. На ладони старухи лежало мыло. Самый обыкновенный разрезанный пополам кусок стирального мыла. В нем торчало что-то блестящее, Мариора разглядела небольшое серебряное колечко. Оно вварено в мыло, и кусок разрезан так, что наружу выступает только край кольца.
— Большевики варят мыло из девушек, и у одной забыли снять кольцо. Мыло-то в кооперации продан вали. В России жиров мало, и всех комсомолок такое ждет, — они, бедные, не знают… Вот смотри, — старуха повернула мыло боком, показывая какое-то смутное пятно на нем. — Советская печать.
Мариора смотрела на кольцо и вдруг увидела на нем две буквы — «ра» — и завиток — совсем знакомый завиток… Кольцо вдруг предстало перед ее глазами целое, и на нем нацарапано ее имя — Мариора, и в конце слова этот самый закругленный хвостик, которым Дионица закончил слово. Еще бы ей не узнать его, ведь она, тогда совсем неграмотная, запомнила до мельчайшей извилинки, как пишется ее имя!
Мариора вышла из дома Кучука словно в чаду. Рядом шел отец, что-то говорил… Она не слушала. Клятва… Мать, дети — страшно, конечно. Но… ведь кольцо-то ее, она готова умереть, утверждая это. Клятва… Но ведь они сами обманывают народ.
— Татэ, ты иди, — сказала она. — Я скоро приду.
— Куда ты? — тревожно спросил отец.
— Я скоро приду, — повторила Мариора.
Куда сейчас? Сразу в район, к Владимиру Ивановичу? Нет, в район потом… А пока — к Киру, к Лауру! Все равно, лишь бы скорей.
«Гадюки… ой, гадюки!» — стучало в висках.
Через неделю, на другой день после того как милиционер увез в район бабку Гафуню, раскулачивали Ниршу Кучука. Все стало ясно. Было понятно, почему не раз в школе вдруг сильно снижалась посещаемость, почему некоторые родители боялись, что дети станут пионерами и комсомольцами. Некоторые подмечали: темные толки на селе исходят от Кучука. Но боялись заявить об этом: в селе был искусно пущен слух, что скоро горько будет тем, кто поддерживает советские порядки.
Всему этому нужно было положить конец.
Переизбрали председателя сельсовета. Вместо Григора Дабижи во главе сельского совета стал Думитру Лаур. Он же руководил раскулачиванием. Понятыми были Ефим, Филат, Тудор Беспалый и еще несколько крестьян. Присутствовал представитель из района.
Жена Нирши, высокая женщина с крутыми плечами и обычно равнодушным лицом, стояла, прислонившись к стенке. Но сейчас лицо ее было уже не равнодушным, а злым. Она смотрела, как понятые раскрывают ее сундуки, набитые шубами, костюмами, шалями и полотенцами, какими-то баночками и даже книгами. Из района приехал молоденький лейтенант в фуражке с синим околышем. Он стал внимательно просматривать книги и газеты, которых немало было в сундуках.
— Да-а… — говорил он, изумленно качая головой. — Родился и вырос в Советском Союзе, а такие «великие истины» о нас первый раз узнаю…
Со двора одна за другой уезжали машины, груженные зерном, бочками вина. Описывали скот, мебель, одежду. Около Нирши пришлось поставить милиционеров. Час назад у него в руке оказалась граната. Никто не видел, когда и откуда он ее взял. Выручил Ефим. Он с несвойственной ему ловкостью успел схватить Ниршу за руку. Обезоруженный, Кучук хрипел и бился в руках людей. Когда он утихомирился, его посадили на каруцу, что стояла во дворе. Провожая взглядом входивших и выходивших, Нирша только изредка вскрикивал, обращаясь больше к Ефиму и односельчанам:
— Сволочи… Знал бы я раньше… Когда вы да ваши жены у меня работали…
— Отчего же ты не знал? Каждой дорожке конец есть. Недогадливый ты, Нирша, — посмеиваясь заметил ему Ефим.
Тома держался в стороне. Мариора, вместе с толпой людей стоявшая у забора, видела это и знала, почему последнее время отец был какой-то странный. Казалось, он еще больше поседел и согнулся. Просыпаясь ночами, Мариора видела, что отец не спит, сидит на лайцах. Он больше молчал, но иногда задавал дочери вопросы, которые даже ей казались наивными: «Неужели бабка Гафуня могла так бессовестно обманывать народ?» Или: «Смотри-ка, советская власть Кучука арестовала, а он на селе после примаря самый важный был. Сильные они, наверно, большевики!»