— Легко сказать… Ох, боже мой, боже мой! — вздохнул Тома, опуская голову.
Филат встал, одернул гимнастерку. Пожимая руки хозяевам, смотрел на них пристально и тревожно:
— Крепитесь… — и с необычайной теплотой в голосе добавил: — Лаур у вас тут остается… Так что не все тучи, есть и солнышко. Ну, будьте здоровы!
Фронт прокатился через Реут. Но Малоуцы не задел: недолгий, но жестокий бой произошел ближе к городу, на крутых приреутских холмах, у переправы.
Целый день над Малоуцами, пугая затаившихся в погребах крестьян, свистели снаряды. Совсем низко пролетали самолеты с черными пауками на крыльях. Навстречу им вылетали советские самолеты — с красными звездами. Тогда фашистские поднимались кверху, а то и совсем поворачивали обратно.
Некоторые крестьяне, посмелей, выбирались из погребов, где-нибудь на краю села, прижавшись к забору, смотрели, как у переправы черными столбами взметывалась земля, а со стороны Прута по шоссе к Реуту подтягивались войска. Коршунами носились над шоссе самолеты…
На другой день орудия вздыхали уже на востоке, а по шоссе к городу днем и ночью серо-зеленой рекой ползли на восток фашистские войска.
Сначала в селе было безлюдно. Сохли поля, зарастали бурьяном бахчи. Скот на луга не выгоняли. И люди почти не выходили из кас; редко-редко из дома в дом пробежит женщина, укутанная в платок так, что виден только нос; быстро пройдет по двору мужчина, оглянется и скроется в дверях. Только ребятишки бессменно дежурили у ворот.
В полдень к сельсовету направились Тудор Кучук и Гаргос. Тудор шел, опираясь на палку с костяным набалдашником, подаренную ему Ниршей еще в прошлом году; подняв голову, он торжествующе оглядывал встречных селян. Гаргос, несмотря на жару, оделся в новый шерстяной костюм, щеголевато подвязал галстук и улыбался из-под черных усов, точно на свадьбу шел.
Потоптавшись у запертой двери сельсовета, Тудор Кучук остановил бежавшего мимо мальчишку лет восьми.
— Эй, ты! Лезь на крышу, сними красный флаг! Чего, боязно? Десять лей плачу! А-а, не хочешь? Значит, ты тоже за Советы? — Тудор схватил мальчишку за драный рукав куртки, с силой ударил его по спине тростью и замахнулся снова.
Мальчишка с крылечка полез на камышовую крышу. Кучук и Гаргос смотрели, задрав головы. Мальчишка добрался до гребня крыши, схватился за древко, но вдруг быстрым движением худенького тела перекинулся на противоположный скат и исчез. Слышно было, как он соскочил на землю позади дома.
Флаг еще с час трепетал на ветру, пока его не сорвал сын Кучука.
В этот же день в село заскочил небольшой отряд румынских фашистов. Они написали на белой стене сельсовета: «Примария». В крайних касах зарезали двух баранов и десяток кур, заставили женщин приготовить завтрак, поели и скоро уехали.
Потом приехал еще отряд. Этот разместился по касам, и, по всей видимости, надолго. Румынские фашисты патрулировали по селу, обыскивали касы, забирали приглянувшиеся вещи: ковры, смушковые шкурки, расшитые полотенца. Но в общем вели себя спокойно, точно приехали к покоренным. На четвертый день возвратился примарь Вокулеску с жандармами.
Примарь тут же сорвал со стен клуба плакаты, приказал сломать сцену и объявил, что, когда все будет приведено в порядок, он вызовет из города дезинфекторов и только после этого привезет семью и будет жить в этом доме; пока он поселился у Гаргоса. Примарь часто бывал у Тудора Кучука, но с селянами разговаривал только языком приказов; поэтому никто не мог знать, чего можно ждать от него завтра.
Постепенно люди начали вспоминать о своих повседневных делах.
Мариоре было тоскливо. Тяжело было знать, что ушел Кир, что теперь со дня на день мог приехать Тудореску.
Изредка к ней забегала Санда, приходили Дионица или Вера. Иногда Мариора шла к ним. Но больше девушки сидели по домам, пряли и поглядывали в окошко на притихшее село. Все-таки Мариора много думала о Дионице. Он заходил не часто, бледный, взъерошенный, с потемневшими, грустными глазами. Посидит, расскажет, что Васыле опять был в городе. Там сигуранца арестовывает не успевших эвакуироваться партийных работников. В городе много немецких солдат, но, говорят, они здесь временно, а потом будут только румыны.
Дионица уходил, а Мариора вспоминала его запавшие глаза, тихий голос.