— Нет, с Дионицей не так тоскливо!
Этим утром Мариора нарезала мамалыгу, поставила на стол миски и вышла во двор позвать отца.
Из Верхнего села узкой кривой уличкой вниз, к примарии, — трудно было опять привыкнуть называть сельсовет примарией! — двигалась, точно катилась, серая кучка людей. Казалось, что она именно катилась: люди смешно барахтались, отскакивали друг от друга, соединялись вновь; то останавливались, то опять двигались. Женщин не было. Поодаль держалась разноцветная группа детей.
— Что это они? — удивилась Мариора.
Люди приближались. Девушка вышла за калитку. Отсюда их не было видно: скрылись за поворотом.
Отец сказал бы — не нужно выходить. «Кто знает, что это? — подумала она, но тревожное любопытство удержало ее на месте. — Что-либо случилось? Или еще кто приехал?»
Утреннее солнце жаркими лучами ласкало напившуюся росой землю, сушило ее, золотило еще дремавшие в безветрии яблони и груши, развесистые абрикосы с желтоватыми пятнами налившихся плодов. В далекой глубине неба заблудившимся облачком таяла белая луна.
Люди спускались, уже слышны были голоса, и, наконец, вынырнули совсем близко. Мариора взглянула, охнула, откинулась назад, точно в спине ее что-то надломилось.
— А-а! — выкрикнула она.
Гаргос и возвратившийся в село Гылка вели Думитру Лаура. Он был без рубахи. Голова опущена, точно подрезанная. Голые сильные руки его, лежащие на плечах Гылки и Гаргоса, болтались, как у мертвого. Мариора видела: у него были в кровь рассечены губы, винного цвета пятно темнело на щеке. Грудь измазана в глине и в крови, поцарапана.
Люди подходили. В немом крике Мариора широко открыла рот, уцепилась пальцами за ломкий камыш забора и смотрела на Лаура. Ей казалось, она чувствует ту же боль, что и он.
В двух шагах от Думитру шли Тудор Кучук, Васыль Григораш, еще пять-шесть селян. И, что больше всего поразило Мариору, Тимофей Челпан. Видимо, он только сегодня приехал в село. Челпан шел спокойно, словно за возом сена. Он был в жандармской форме, сверкал крупными белыми зубами и спокойно что-то рассказывал. Лаура Челпан точно не замечал, но, приглядевшись, можно было видеть, что он следит за каждым его движением.
— А, коммунист проклятый! Чувствуешь? Сладко? — взвизгивал не своим голосом Гылка.
— Мы ему говорили тогда, возьми сотню рублей, отступись от Нирши, и вам хорошо и нам. Не хотел, загордился! — вторил Тудор Кучук. — Филат Фрунзе в армию ушел, а то бы мы и его с петлей познакомили…
Вдруг из-за плетня выскочил Васыле Лаур. Стремительный прыжок — и он очутился впереди идущих. Мариора успела заметить страшную улыбку на его лице. Казалось, Васыле стал тоньше и выше: он поднял руку, странно подпрыгнул, и девушка увидела, как крупный камень тяжело стукнулся о голову Гылки, отскочил и ударился в ноги Челпану. Гылка постоял, словно удивленно развел руками, и навзничь упал на землю. И все смешалось. Люди взмахивали руками, сталкивались друг с другом, падали, клубком катились по дороге. Думитру и Гылка лежали на земле в стороне: Гылка неподвижно, а Думитру судорожно шевелил руками.
Когда они, наконец, устали бить и стали полукругом, злобно переговариваясь, Мариора увидела Васыле. Он лежал ничком. Неестественно повернутая голова была черно-красной от грязи и крови, ноги были раскинуты.
— Васыле! — с отчаянием крикнула она и тяжело навалилась на хрустящий камыш забора.
— Девчонка-то у комсомольского секретаря в кружке была, — сказал у нее над ухом густой голос.
— Это Томы Беженаря дочка. Вещи примаря им давали, — сказал другой, и Мариора, закрывая глаза, почувствовала, как сильные руки схватили ее, по телу точно замолотили цепом… Потом тяжелый удар бросил ее в темную, глубокую яму.
«Убили», — удивительно спокойно родилось и исчезло в сознании.
Когда девушка очнулась, она не сразу поняла, что находится в родной касе: стекла выбиты, лайцы и лежанка голые, только под головой у нее лежит что-то мягкое.
Мысли плыли темными расплывчатыми пятнами. Кажется, ее били… Гылка, Челпан… Челпан? Он же в Румынии… Она падала куда-то… И было темно и сыро… Куда? Свобода… Румыны, немцы… Примарь… Откуда они? Дионица… Дионица улыбается, синие глаза большие, он говорит: «Люблю тебя…» Ой, как ноги болят!.. И грудь и голова.
Где-то наверху грустно и певуче, как дойна, звучал негромкий женский голос:
— Подхожу я к нему, а он говорит: «Тетя Марфа, они ведь не убьют отца, нет, правда? Он сильней их всех. Он, как гайдук, мой отец, как атаман Кодрян, правда? Ему Кодрян, — говорит, — таким быть велел», — это отцу-то…