Хмурясь, Марфа раздавала разным людям леи, получала взамен серенькие квитанции и, комкая, совала их в карман фартука. Так она раздала все деньги, что были при ней.
Когда Марфа поставила свою каруцу в торговый ряд, к ней подошел еще один сборщик и предложил уплатить за место.
— Разве я мало платила? — удивилась она. — Прежде за место не нужно было.
— Зато нужно теперь — война, — объяснил сборщик, и лицо его расплылось в улыбке.
— Но у меня нечем, — развела она руками. — Вот наторгую, тогда…
— Ничего не могу поделать, — все так же улыбался сборщик.
— Нет же денег, поймите!
— А вы продайте что-нибудь сейчас же.
— Найдется покупатель, конечно, продам.
— Я его сейчас найду, — покровительственно сказал он и уже готов был пойти куда-то.
Но Марфа поняла, в чем дело.
— Нет, нет, — торопливо заговорила она. — Я и сама продам, не так богата, чтоб скупщикам.
Вежливая улыбка на лице сборщика исчезла.
— Нет времени возиться тут с вами! — грубо закричал он. — Ну, иди с рынка! Знаем вас! Иди, иди! — И пока Марфа, оторопев, неподвижно стояла у каруцы, он взял волов под уздцы и повел к выходу. Делать было нечего: Марфа отдала за полцены мешок орехов рябому скупщику, которого привел к ней сборщик налогов, и половину этой выручки уплатила за место.
— Вот когда всякая сволочь наживается! — сказала она после ухода сборщика, развязывая мешок со свеклой.
Дионицу с Мариорой Марфа послала в город к знакомому скупщику предупредить, что привезет вино.
Дионица взял девушку под руку, плотно прижал к себе ее локоть. На ходу пытался заглянуть ей в глаза.
— Я опять в городе буду, Мариора! Как я останусь без тебя? Да что ты такая холодная!
— Так, — ответила Мариора. Она взглянула на Дионицу, увидела, как дрогнули его губы, и улыбнулась. — Не сердись, — попросила она. — Лезет всякое в голову…
Дионица понял ее, вздохнул.
— Эх, сволочи! — с сердцем сказал он. — Как они нам жизнь испортили!
На обратном пути Дионица встретил товарищей и, по-городскому извинившись перед Мариорой, подошел к ним. Девушка вернулась на базар одна.
Марфа уже распродала свеклу и ожидала их. Около нее стояла Лисандра Греку. Она привозила на базар овощи. Подойдя ближе, Мариора услышала, как Марфа каким-то чужим, пустым голосом говорила Лисандре:
— Как у козла усы не вырастут, так и мне сына не учить.
Лисандра остановила Марфу:
— Да что ты, погоди, давай подумаем!
— Чего же ждать? Этих денег налоги не хватит уплатить. И вы не богаче меня…
— В крайнем случае не все уплатим налоги, до будущего года недоимки будут. Не станут же у всех имущество продавать. Пусть только парень учится, — горячо доказывала Лисандра. Она уже была готова возвращаться домой и укутывалась в большой черный платок — он плотно ложился на лоб. Глаза ее из-под платка смотрели сердито.
— Все равно не хватит, — упавшим голосом твердила Марфа.
— Вот что, ты продавай свеклу, а я домой поеду. Помогу тебе с сыном, вот увидишь, — решительно сказала Лисандра и, не объяснив толком, что она хочет сделать, попросила Мариору поехать домой вместе с нею. Ни Марфа, ни Мариора ничего не понимали.
Дорогой Лисандра раздраженно сказала девушке:
— Получат они сейчас эти налоги, как же… хватит, что с земли платим…
Мариоре очень хотелось поговорить с Лисандрой о Кире. Но она боялась: вероятно, матери больно вспоминать о нем. Лисандра неожиданно заговорила сама.
— Смотрю я вчера на карточку Кира, — она улыбнулась, точно увидела перед собой сына, — и думаю: какой же красавец у меня старший! А упорный — не было такого, что бы он захотел и не сделал. — Она прикрыла глаза. — Положила я карточку под подушку. Может, думаю, приснится? И что же, приснился! Будто лето, сижу я в поле. И Кир ко мне подходит. Гимнастерка на нем, пилотка. Спрашивает: «Устала, мама? Ты б отдохнула!» — «Что ты, — говорю, — сыночек. Дай поглядеть на тебя. Скоро ли в Молдавию возвратишься?» Он взглянул на меня, положил руки на плечи и сказал: «Скоро ли, не знаю, а обязательно приду. Вместе со всеми нашими!»
Лисандра перестала улыбаться, уголком платка вытерла глаза.
— Как-то они там, бедные? Гитлеровцы говорят, что скоро они Москву возьмут. Верно, воюют наши бедняжки где-нибудь в снегу и горячего молочка некому дать.
Мариора слушала молча, и в глазах ее тоже стояли слезы. Что бы она не отдала сейчас, чтобы поговорить с Киром, посоветоваться!
Лисандра привела Мариору к себе. В касе у нее было чистенько. Правда, лайцы и пол вместо ковров были застелены камышовыми матами, но маты были новые, земляной пол старательно вымазан, а стены и потолок оживляли гроздья подсохшего винограда, подвешенные пучками вместе с румяными, до сих пор свежими яблоками. По углам лежали пучки сухого василька, наполняя комнату терпким ароматом. У окна стоял ковровый стан. На большой деревянной раме упруго натянута основа — двойной ряд суровых ниток. Поперек этой основы ходили челноки с разноцветными нитками. Ковер был почти готов, и простая грубая шерсть оживала на нем в ярких цветах первой половины лета. Лисандра была одной из лучших ковровщиц на селе. На лайцах около стана сидел Виктор, торопливо приматывал к ноге опинки. Увидев Мариору, он встал, улыбнулся — все такой же белокурый, красивый, с уверенным взглядом светло-карих, как абрикосовые косточки, глаз, — пригласил Мариору сесть. Но девушка кивком поблагодарила его и, все еще не понимая, зачем Лисандра привела ее к себе, вопросительно взглянула на нее. Та зачем-то взяла свечу, позвала Виктора и вышла с ним. Вернулись они не скоро: Мариоре уже надоело ждать. Лисандра принесла свое пальто. Оно было куплено осенью прошлого года на выручку за проданный ковер. Это было первое настоящее пальто в жизни Лисандры. Она так много говорила о нем и до покупки и после: как его хранить от моли, как чистить, если появится пятно; так охотно показывала всем, кто приходил в дом, что казалось, в нем заключались все ее радости.