Наконец, и горы отошли назад, разбежались по сторонам. Впереди размахнулась желтовато–коричневая возвышенность с убранными квадратами полей, с одинокими кипарисами и платанами с зелеными кронами вдоль обочины. В раскрытое окно автомобиля пахнуло летним теплом, словно Альпы являлись границей между холодом и жарой. Скинув курточку, женщина осталась в платье без рукавов, еще больше опустила боковое стекло вниз. Спутник последовал ее примеру, забросив пиджак за спинку сидения. Водитель включил вентилятор.
— Чем выше по стволу к вершине европейского дерева, тем ближе Африка, — доставая из холодильника бутылку с минеральной водой, насмешливо похмыкал носом мужчина. — Скоро будем лакомиться марокканскими апельсинами.
— Если считать Англию корнями, то да, — отозвалась женщина. — Но демократические устои все–же пришли в Европу из Римской империи…
— …и успели перевернуть первобытно–общинные принципы общежития с ног на голову, — все так–же усмехаясь, продолжил мысль спутник. — Как там в Библии: все течет, все меняется. И все возвращается на круги своя.
— Экклезиаст, царь Соломон, Сократ, Лу Синь и другие мыслители здесь ни при чем. Эти мудрецы просто констатировали окружающую их изменчивость якобы стабильного мира, пытаясь объяснить круговорот воды и разума в природе, — собеседница закинула ногу на ногу. — Но мы снова из ничего создаем себе проблему. Тепло, которое врывается в салон нашего автомобиля, всего лишь влияние близкого Адриатического моря, с одной стороны омывающего благословенную и неповторимую страну Италию. С другой ласковыми волнами плещет море Тирренское, тоже не очень холодное.
— Поздравляю с прекрасным знанием географии. Значит, скоро мы опять пересядем на паром и с материковой суши отправимся с экскурсией на острова Мурано, Бурано и так далее, на одном из которых неторопливо уходит под воду мировая жемчужина — Венеция.
— Ее построили на острове Мурано. Лишь бы море было спокойным…
— Это я тебе могу обещать, потому что в здешних местах штормы бывают только по прихоти сильных мира сего.
Они стояли на устланной темной плиткой площади Сан Марко и с ладоней печеньем кормили забывших про испуг голубей. Шустрые птицы усаживались на плечи, на головы, под несмолкаемую трескотню фотоаппаратов и кинокамер туристов со всего мира громко хлопали крыльями, стараясь когтистыми лапками и твердыми клювами испробовать на прочность заодно и кожу на человеческом теле. Так это у них получалось забавно, что громкий смех вокруг не обрывался ни на минуту. В начале площади возвышался приземистый разноцветный собор Святого Марка со множеством небольших, конических вверху, с фигурками святых внутри, каменных шатров по всей крыше, с похожей на заточенный длинный и квадратный коричневый карандаш колокольни рядом. По бокам пространство замыкали трехэтажные здания двухсот летней давности с узкими сотами окон по фасаду, конец площади ограничивало строение с колоннами в два яруса. На всей территории для людей со всех концов земного шара не находилось даже мгновения для грусти и печали, на лицах отображалось счастье созерцать неповторимое чудо света, боготворить его и запечатлевать вместе с собственной персоной со всех сторон. Ведь по прогнозам ученых красоте этой недолго оставалось радовать землян бесподобными линиями уходящих под воду, похожих на дворец Дожей, старинных дворцов, причудливых мостиков над бесчисленным множеством каналов, несмотря на все усилия мировых умов.
Поиграв кнопкой на японской видеокамере, женщина обернулась к разглядывавшему какую–то надпись на древнем литом фонаре спутнику:
— Милый, ты не хотел бы поводить меня по этому чудесному городу сам, не прибегая к услугам вальяжных, как гондольеры, местных гидов?
— Разве ты боишься здесь заблудиться? — поднял голову мужчина. — Городок не столь велик, как нам кажется, а я бы пока осмотрелся в гостинничном номере.
— Я про это знаю, но именно сейчас на меня нахлынули романтические чувства. Я бы с удовольствием полюбовалась еще раз Дворцом Дожей, постояла бы с тобой на мостике Вздохов, прошлась бы по мосту Риальто. Кстати, в этом городе жило немало великих людей, в честь которых благодарные итальянцы прикрепили на стены домов памятные доски.