— На то она и женщина, чтобы разгадали не сразу.
— Гм, гм… опять соглашусь. Иначе, как в сказке, пропадет интерес к содержимому сундука на дне глубокого колодца…
Ответа на это вновь грубое сравнение не последовало, женщина докурила сигарету и молча затушила ее в никелированной пепельнице. Она не желала расставаться с некоторых пор пронизавшим ее душу насквозь теплом.
«Мерседес» бесшумно въехал на чистенькие улицы небольшого городка, свернул к каменному зубчатому забору, за которым стояло массивное круглое здание под коричневым колпаком, за ним виднелась высокая, вся в колоннах, наклонная башня с круглой же смотровой площадкой на верху. Водитель припарковался к обочине дороги, вопросительно взглянул на мужчину.
— Я думаю, для обзорной экскурсии нам вполне достаточно час — полтора, — в свою очередь полуутвердительно спросил тот у женщины. — За это время мы успеем заскочить в ресторанчик, здесь прекрасно готовят местную пиццу.
— Все тут знакомо еще по школьным учебникам, — почти пропела она, натягивая на распущенные волосы соломенную шляпку с широкими полями. — Помнится, один из великих открывателей силы земного притяжения лет эдак восемьсот назад проводил здесь свои опыты.
— Он влезал на самый верх построенной им самим башни и опускал с нее привязанные за веревочку грузики, а то и сбрасывал кого–то из учеников с площадки вниз головой, — засмеялся спутник. — А после него другие пизано открыли при баптистерии школу художестенного мастерства.
— Именно так, мой сеньор, — согласно отозвалась собеседница. — Николо Пизано был основоположником проторенессанса, его трудами мы сможем полюбоваться за этим высоким забором, слава богу, без колючей проволоки.
Водитель выключил двигатель и выскочил наружу, чтобы открыть двери, спутники вышли на тротуар и сразу попали под палящие лучи солнца. Красивым движением женщина загнула вниз полы шляпы спереди, защищая глаза от яркого блеска, ее провожатый лишь прищурился.
Возле входа на территорию баптистерия громадный негр продавал гипсовые фигурки животных, его обвешанные сувенирами соплеменники расположились по всему периметру музея под открытым небом, они совали незатейливые по одному- трем евро игрушки, цепочки, разную бижутерию со стеклярусом в руки туристам из разных стран и громко переговаривались друг с другом басовитыми голосами. Женщина выбрала красно–коричневого слоника, сидящего на задних ногах и задравшего хобот вверх, повертев его в руках, вложила в необъятную светлую ладонь африканца две монетки по одному евро.
— Сенкью, мэм, — пророкотал продавец, тут–же настроившись всучить еще что–нибудь.
— Грация, — остановила она его рвение твердым взглядом.
Африканец тут–же переключился на других посетителей. За турникетом открылась обширная территория, покрытая сочной зеленой травой с уложенными плиткой тротуарами, с посыпанными желтым песком аккуратными дорожками. Тропинки пересекали площадь баптистерия в разных направлениях, сходясь у входа в непривычный на первый взгляд главный храм, больше напоминавший обнесенный колоннами снизу до верху азиатский шатер с куполообразной крышей. Он возвышался посередине огражденного пространства, белый, унизанный ажурными нишами с длинными окнами в их глубине. Напротив громоздилась тоже вся в колоннах полуготическая просторная церковь с галереями по фасадам второго и третьего этажа, продолжавшимися на лицевой стороне узкой надстройки по всей длине строения. За храмами вдоль задней стены забора расположились трех этажные желтовато–красные здания, перед ними на вырастающей из белого мраморного постамента тонкой гранитной колонне вознеслась метров на восемь вверх бронзовая волчица–мать, кормящая из распухших своих сосков двух человеческих детенышей.
— Символ основанного две тысячи семьсот пятьдесят лет назад вольного города Рима, — расставив ноги перед памятником и заложив руки за спину, с уважением в голосе произнес мужчина. — С ума сойти, какая глубь веков.
— И основали его вскормленные этой волчицей два брата близнеца — Ромул и Рэм, — закинула сумочку за спину его спутница. — Вон они, толстощекие, под лохматым брюхом приемной матери высасывают волчье молоко.
— Не потому ли Римская империя за все время своего существования была агрессивной, пока из–за внутренних распрей сама не распалась на отдельные государства. Снаружи во все века она была непобедимой.