— В первую очередь в странах с высоким интеллектуальным потенциалом индивидууму дают возможность испробовать многие запретные плоды на себе с тех самых подгузников, чтобы потом он сумел выбрать сам, по какой из дорог ему пойти, — пожала плечами женщина. — На первом месте у них семья, поэтому браки совершаются после тридцати лет, когда возможность обеспечить ее всем необходимым становится реальностью. До этого же срока каждый волен вести себя как заблагорассудится, разумеется, не преступая заповедей Божиих, подкрепленных земными законами. Ты чаще меня бывал на Западе, разве я не права?
— Я в свободном обществе не родился и не жил, я лишь изредка его навещал. Поэтому представление мое о нем почти такое же, как и твое, — не согласился с доводами собеседник. Повертел в руках отполированную зажигалку. — Но вряд ли английские или французские родители разрешат малышу то, чего ему не следует делать. Правда здесь заключается в том, что они дают ребенку свободы больше в тех сферах жизнедеятельности, которые не наносят вред в первую очередь им самим, во вторую обществу, в котором они живут. То есть, для себя, для своего здоровья с удовольствиями — пожалуйста, но для поступков, превышающих нормальный человеческий аппетит, для извращенных — категорический запрет. У нашего героя Доки запрет лежал на всем — и на добром, и на плохом, поэтому выросло уродливое подобие человека разумного.
— В какой–то степени ты прав, на девочек, на вино с сигаретами ограничения правильные. Но у Доки был запрет на самое главное — на счастливое детство. Ведь он вырос без отца, который смог бы растолковать ему разницу между полами, чтобы удовлетворить жгучее мальчишеское любопытство. Поэтому ему приходилось учиться на собственных ошибках, о чем мы с тобой пытались говорить в прошлые разы.
— Эта тема вечная… — хмыкнул мужчина.
— …Потому что мы сами давно отцы и матери. У Гончарова она выросла в целый роман, — продолжила мысль собеседница. Оторвала от грозди крупную виноградину, отправила ее в рот.
— Но почему мы снова взялись ее разрабатывать? — недоуменно вздернул черные брови он. — Разве нам не о чем больше рассуждать?
— Есть. Таких тем, также, как и вопросов к зачинанию интересной беседы, бесчетное количество, — по лисьи облизала губы спутница. Со смехом закончила. — Дело в том, что Дока давно стал нашим сыном. Во всяком случае, для меня.
— Слава Богу, я думал, в главном герое повествования ты до сих пор подозревашь своего покорного слугу, — облегченно выдохнул собеседник. — Тогда рассказывать о его дальнейшей судьбе легче, если, конечно, она не успела надоесть.
— Не то, что надоесть, даже пресытиться ею не сподобилась по одной причине, — весело откликнулась она. — То, о чем ты повествуешь, включает в себя две главных на мой взгляд в жизни темы — о детях и их родителях, и о сексе. Рассуждения в данном русле не наскучат никогда. Но на сегодня хватит, потому что на завтра у меня составлена большая программа.
— Согласен, к тому же, мне тоже предстоит нелегкий день. Я уже предупредил своих представителей в здешних фирмах о большом производственном совещании, хотя в это стране дела у нас идут неплохо.
— Перед собранием я бы посоветовала тебе посетить музей мадам Тюссо. Он находится недалеко от нашей гостиницы.
— Появились новые фигуры мировых знаменитостей?
— Этого добра там достаточно, — сдерживая внутренний смех, махнула рукой женщина. — Зная твой горячий темперамент, я предлагаю посетить музей по другому поводу — чтобы успокоиться.
— Прости, а что там может благотворно подействовать на нервы?
— Выражение физиономий восковых кукол, точных копий их земных подлинников. Они скопированы практически точно.
— Разве?
— Ну да, только у одних выражения сложились из человеческой материи, а у других из смешанного с воском парафина.
— Хорошо подмечено… Я выгляжу ершистым? — вскинул подбородок собеседник.
— Ты недоволен тем, что у Доки ничего не получается, — уловив, что собеседник не чувствует подвоха, прыснула в салфетку спутница. — Во время повествования это явно отражалось на твоем лице.