Гном так у нее в руках и остался. Она же сама, не вполне отдавая себе в этом отчет, держалась поближе к Гутнику.
Интересно получалось: вроде и понимала, что слишком много людей, непонятна ситуация, быть может, вообще неуместно. А оно как-то само так выходило. Ее словно притягивало к нему, точно, как их руки по дороге. И разум не справлялся, побеждала эта бессознательная, порывистая тяга.
— Чтоб я вас больше в этом пальто не видел до потепления! — отрывисто и тихо вновь распорядился Олег Георгиевич. Вот прям приказал.
Очевидно, по-своему истолковав ее маневры.
Возможно, посчитал, что Даша от ветра и летящего в лицо мокрого снега за ним прячется? Но хоть не в голос рявкнул, как утром в больнице, уже приятно, учитывает ее гордость, все же, делает выводы.
И сам впритык встал, как окружив собой.
— Олег Георгиевич, а вы все таблетки сегодня приняли? — поинтересовалась в ответ так же негромко и… ненавязчиво.
Гутник, похоже, не ожидал подобного вопроса. Потому что лицо его дрогнуло и полковник усмехнулся. Вот как-то весело и широко.
— Я же не тупица, Дарья, — глянул на нее с намеком. В уголках рта притаилась усмешка, да и в глазах искра блеснула.
Даша смутилась немного. Боже, он ей что, тот первый день будет всегда вспоминать? А про «отчаянные меры» не понимает что ли? Но, показалось, просек, что она пытается стрелки перевести на его промахи.
— И умею извлекать опыт из своих ошибок. Я принял все назначенные мне по времени препараты. Чтобы вас больше не тревожить, — вот просто с давлением сообщил. Типа нечего ей теперь ему вменить. — Надеюсь, и вы на своих ошибках учиться умеете.
— То есть, уколов вы теперь больше боитесь, чем мнимой зависимости от препаратов? — не осталась она в долгу. Ну он сам провоцировал, правда!
Запрокинула голову, пытаясь посреди этой сумрачной погоды и ночи что-то в его глазах увидеть.
И опять они близко. Не так, как в кабинете, да и букеты эти все, но все равно… А он уже улыбку и не прячет, широко усмехается!
Однако ответить Олег Георгиевич не успел.
— Все чисто, — отрапортовал один из парней, заставив Гутника от нее отвернуться. Кивнул.
И… Вот странно, но в лице полковника будто нечто неуловимо изменилось. Непонятно, темно же, и фонари кое-как светят, не разобрать толком ничего. Но она как на чутье неком уловила, что он весь подобрался и словно отдалился от нее. Нахмурился. Появилось нечто напряженное в позе, когда взглядом сам двор и дом окинул.
То тепло, что ощущала все дорогу, исчезло, словно зимним ветром и снегом свечу загасило. Потянуло морозом… Но не из-за погоды, а от полковника.
И Дарья невольно оглянулась, пытаясь угадать, что стряслось? Стало как-то тревожно и тоскливо.
— От меня вам всем столько хлопот добавилось. Извините, — почему-то действительно растерялась, некую неясную вину ощутив.
— Глупости, Дарья. Не выдумывайте, — не глянув на нее, отрывисто качнул головой шеф. — Пойдемте. Достаточно промерзли уже, — добавил он и, кивнув остальным, как подтолкнул Дашу вперед, хоть не коснулся и пальцем.
И она пошла… странное испытав состояние, словно Олег Георгиевич на ходу, за мгновения просто, отстраняется! Как, бывает, покрывается при внезапном резком морзе, тонкой коркой льда каждая веточка на деревьях в их дворе. Вот и от Гутника сейчас таким ледяным холодом повеяло, будто сковало его тонким морозным панцирем.
— Я сама могу домой подняться, Олег Георгиевич. Нет никакой необходимости, чтобы вы все тащились. Можете ехать, — почему-то стало холодно внутри. И опять отголоски той обиды, что утром довелось испытать.
Евгений топтался сбоку с коробками конфет, не вмешиваясь в их разговор.
Что теперь не так? Почему внезапно отдалился?
— И как же вы это все одна донесете? — обернулся начальник и…
Вот забрала бы все букеты, и потащила уже, как есть! И плевать, пусть и поломает!.. Если бы в этот момент он вдруг не усмехнулся все-таки. И от этой улыбки у Даши внутри что-то дрогнуло, отозвавшись. У самой уголки рта вверх поползли.
— Я упрямая.
— Это я еще в первый день понял, Дарья. Проблема в том, что и я — тоже. И опыта в этом у меня явно больше. Чисто математически, — хмыкнул Гутник больше не останавливаясь, пошел к подъезду.
А ей вдруг стыдно стало: ему-то может быть тяжело столько двигаться или стоять, а она его еще и спорами глупыми задерживает. И, вообще, возможно, и то отчуждение, что уловила, болью вызвано. Олег Георгиевич же сдохнуть предпочтет, чем сознается, что муку испытывает. Тем более после ее пассажа о таблетках и уколах.