Я очень даже ясно представляю себе, как мы с отцом идем по базару. Обход мы начинаем с зеленного ряда. Здесь рябит в глазах. Отец выбирает пучки редиски, лука, кинзы и тархуна. К выбору тархуна он относится придирчивее, потому что любит его больше другой зелени. На тархуне к тому же можно настоять водку. У него в буфете хранится бутылочка, из которой он перед обедом наливает себе рюмку.
— А вот эта редиска лучше, папа, — говорю я.
Он знает мою страсть к редиске и позволяет выбрать ее самому. Потом рассчитывается с продавцом, и мы направляемся в мясной ряд. За версту слышен крик мясников, зазывающих покупателей. Мы идем из лавки в лавку. На крюках висят бараньи и коровьи туши.
— Отрежьте вот эту часть, — говорит отец мяснику. — Фунтик!
— Бери больше, дорогой, — советует мясник. — Такой товар бог давал, смотри, какое мясо.
Отец улыбается и говорит, что он не миллионер, и тогда мясник, размахнувшись, рубит топором мясо.
Потом мы идем в овощной ряд. Горой лежат помидоры, огурцы, баклажаны, перец, арбузы, дыни. Отец покупает огурцы и помидоры.
— Ты понюхай, папа, как вкусно пахнут дыни, — говорю я.
— Дыни мы купим в следующий раз, — отвечает он и проводит рукой по моей голове.
И я сияю от счастья. Мне уже никакой дыни не нужно.
Я кладу покупки в зембиль, и мы следуем дальше: он — впереди, я — шага на два позади. Ведь не так легко тащить зембиль, как это может показаться.
— Не тяжело тебе? — то и дело спрашивает отец, оборачиваясь.
— Нет, что ты! — говорю я и незаметно смахиваю пот со лба.
Потом мы идем по фруктовому ряду. Здесь тоже горой лежат яблоки, груши, абрикосы, сливы. Но отец покупает только виноград. И только шааны. Других сортов не признает. «Самый лучший виноград на свете — бакинский шааны», — говорит он.
— Кажется, все купили? — спрашивает отец, глядя на часы. — Ах да, не взяли еще хлеба.
Обычно у нас едят азербайджанский тондырный чурек, посыпанный маком. Вкуснее, конечно, не бывает хлеба на свете. Он так и хрустит на зубах.
— А может быть, сегодня купить греческий хлеб? — говорю я, когда мы оказываемся в хлебном ряду и видим образцы хлебов, прибитые большими гвоздями на дверях пекарен. — Или грузинский? А может быть, взять русский калач? Смотри, какой он белый и пышный!
Отец подсчитывает в уме и говорит, что к чаю купит тондырный чурек, а на обед возьмет русский калач. И мы торопимся домой.
— Не тяжело тебе? — спрашивает отец. — А то дай я понесу зембиль.
— Нет, что ты! — говорю я, перекладывая зембиль из руки в руку.
Дома мы пьем чай, и отец спешит на работу. Я собираю тетрадки в сумку, и мать принимается за уборку.
— Не задерживайся долго на работе, — говорит она отцу. — Осторожно переходи улицу, — говорит она, обернувшись ко мне.
Мы с Виктором и Ларисой бежим по лестнице. Лариса, как всегда, съезжает по перилам, балансируя сумкой, а Виктор перепрыгивает через четыре-пять ступенек.
Когда отец приходит с работы, я снимаю с него сапоги — ведь он очень устает за день, да жара такая большая — и несу его стоптанные чустики. Им, наверное, тысяча лет. Отец и сам не помнит, когда их купил. Но он ни за что не променяет эти старые чустики на новые. В них ему приятнее шлепать по квартире.
Умывшись холодной водой, он некоторое время отдыхает на тахте, мать накрывает на стол, и мы садимся обедать.
Потом, закурив, отец пьет чай и шутливо спрашивает меня:
— Ну, рассказывай, много ли ты сегодня шалил, сколько получил двоек?
Я смеюсь и говорю, что двоек у меня нет, а вот примеры, заданные на дом, не получаются, не сходятся ответы с задачником.
Отец делает глоток чая, кладет папиросу в пепельницу и говорит:
— Давай тогда решать вместе, хотя я никакой не математик, я всего только два года ходил в сельскую школу.
…Голос Философа доносится до меня словно издалека, я раскрываю глаза, смотрю по сторонам и долго не могу понять, где я, о чем спорят взрослые.
— А будущее? Вы не верите и не видите будущего? — спрашивает Тимофей Миронович, гневно наступая на Философа. — Будущее вот сидит перед вами! — Он подходит к перилам, энергичным движением проводит рукой по голове Виктора, потом по моей.
У Тимофея Мироновича добрая улыбка и мягкое прикосновение теплой руки. Мне чудится, что это отец гладит меня по голове.
Глава вторая
МЫ ВЫЧЕРПЫВАЕМ ВОДУ ИЗ ПОДВАЛА