— Твои джинсы.
Она стоит в дверях и не решается войти в свою собственную комнату.
— Зачем ты меня впустила?
Вздрагивает. Боится поднять глаза, словно не я, а она пришла ко мне ночью. И эта заминка, как порох для моих нервов. Я открываю рот, чтобы выораться, но только хватаю воздух и, словно заевшая пластинка, повторяю: "Ты! Ты! Ты!" А что именно, не могу сказать. В голову проникает этот запах лаванды, убаюкавший мои кошмары, а память подсовывает полупрозрачное видение, где ее волосы едва касаются моего лица.
"Облако…"
— Ты? Зачем? — уже тише спрашиваю я.
Она пожимает плечами, осторожно кладет джинсы на край кровати и уходит. Молча, без единого слова. Как я несколько дней назад. Быстро нацепив на себя одежду, я стою и не могу понять, что это сейчас было: месть или намек, чтобы не задерживался и сваливал побыстрее. Да и в принципе, какая разница? Оставаться здесь дольше я не собираюсь. Выхожу в коридор, тяну с вешалки куртку, когда Рита выходит из кухни.
— Завтракать будешь?
И этот вопрос, прозвучавший в спину, самый простой вопрос, который задаётся каждое утро в миллионах квартир как нечто обыкновенное и будничное, повис в воздухе. Я залип с курткой в руке. Медленно развернулся и кивнул, вытаскивая из кармана пачку сигарет. Будто и не собирался никуда уходить, хотя минуту назад планировал совсем другое. Так и пошел за Ритой — в одной руке куртка, а в другой сигареты. Опустился на табуретку, пытаясь понять, что же конкретно меня так стопорнуло.
— Ешь, — ее голос звучит так, словно с трудом пробивается сквозь мои мысли, а на столе возникает тарелка с яичницей и вилка.
Я туплю, рассматривая три желтка, протыкаю один и, когда он медленно растекается, поднимаю глаза:
— Мне мама так делала. И еще хлеб поджаривала…
— Хочешь гренки? Как она их делала?
— Я не помню.
Горло свело, и мне стало тяжело дышать, а Рита достала из шкафа сковороду и поставила ее на плиту.
Глава 9
— Филипп, зайчонок, иди завтракать!
— Ма ну ещё минуточку…
— А кто мне собирался помогать?
Мама смеётся, отгибая край одеяла, под которым я прячусь и никак не хочу вылезать.
— И где же спрятался мой любимый мальчик? — ее ладонь безошибочно находит мою ногу и щекочет. Так, что я начинаю дёргаться в своем убежище и хохотать. — Вставай, зайчонок. Если поторопимся, то папа отвезёт нас.
— Правда?
— Правда.
— Ура!!!
Я вскакиваю с кровати и бегу умываться в ванную, а потом на кухню, где мама уже дожаривает гренки. Странное название, и ещё более странное то, что вырезанную из хлеба ёлочку нужно потереть чесноком.
— Чтобы вырасти таким же большим и сильным, как папа.
И я тру, хотя мне не очень нравится этот вкус. Ведь если я стану, как папа, то у меня тоже будет огромная черная машина и дядя Гуря с пистолетом. Он обещал научить стрелять, когда я подрасту. И ещё драться, как взрослые в фильмах. Так, чтобы меня никто не обижал. Особенно Федька.
— Чеснок. У тебя ведь есть чеснок? — спрашиваю я с надеждой.
— Да. Посмотри на полочке в холодильнике.
Чищу один зубчик и тру им обжаренный хлеб с каждой стороны, не обращая внимания на то, что обжигаю пальцы.
"Яичница-солнышко и гренки с чесноком… Мама, я вспомнил… вспомнил…"
Я мою за собой тарелку, как в детстве. Только теперь мне не нужно вставать на табуретку, чтобы дотянуться до крана. И никто не взъерошивает мои волосы. Тогда они были длиннее, за что Федька постоянно обзывал девчонкой, а я обижался.
— Спасибо. Я позвоню.
Теперь я точно знаю, что позвоню. Нужно только купить телефон и восстановить сим-карту — салфетка с номером должна лежать где-то в квартире. Или закажу детализацию звонков, если не найду.
— Диск. Ты забыл диск, — Рита смущается и протягивает мне коробочку.
— Не понравился?
— Понравился. Просто…
— Тогда оставь себе. Пока. И это… я был не прав.
Мне удается выдавить из себя хоть что-то отдаленно похожее на извинения. Признать, что все же накосячил, и тут же сбежать. Чтобы она не догадалась — я не умею извиняться. Просто не умею, не знаю, как это делается в ее мире. В моем все гораздо проще.