Зевсов выдохнул. А может затянулся своим отвратительным вейпом. Давно призываю его бросить эту гадость, еще более вредную, чем обычные сигареты… Только это же Зевсов- как вобьет что-то себе в голову- легче русло реки изменить…
– Брат, как знаешь. Ты только исходи из того, что всегда чем смогу, помогу… На меня можешь рассчитывать. Если бомбит тебя от девочки, бери. Мы все давно ждем, когда ты из спячки выберешься. После смерти Лейлы…
– Не надо о ней, Зевс,– остановил друга.
Не надо, нет…
И впервые, как ни странно, не потому, что мысли о бывшей жене вызывали боль…
Потому что чувствовал себя как-то неправильно, постыдно, словно бы предавал… Я думаю о другой. Все время. Думаю, как мальчишка. Не выходит она из головы. Вот так за какие-то считанные дни все изменилось…
Встал. Халат сполз с плеча. Я больше не чувствовал себя врачом. Но и героем не чувствовал тоже.
Только мужчиной в раздрае. С болью в груди, которую сам бы описал как нестабильную.
Я снова пошел к ней. Без причины. Без повода. Просто… не смог иначе.
Вероника сидела на кровати, закинув ногу на ногу, и рисовала пальцем по экрану планшета. Цвета на электронном холсте были странные – грязные, как будто кто-то взял любовь и ненависть, перемешал их кистью и разбросал мазками.
– Что это? – спросил я, подойдя ближе.
Чуть более близко, чем того требовала субординация между лечащим врачом и пациенткой.
Она остро как-то посмотрела на меня. Остро и пронзительно. Какие же все-таки глаза у нее бездонные… Грустные, умные, небесно красивые… Не девочки двадцати двух лет…
– Это боль. И любовь. Иногда одно и то же. Иногда одно излечивает другое…
Я молчал. Отзывались ее слова в сердце. И рисунок тоже что-то цеплял. Она отложила планшет, посмотрела на меня:
– Артур Титалович, а вы когда-нибудь… любили?
Я чуть улыбнулся. Горько.
– Я умею чинить сердца чужих, Ника. Но к своему доступ давно потерял. Знаешь, это как забытый пароль… Не можешь зайти на почту, хотя уведомления на телефон все еще приходят, что тебе кто-то туда пишет. А ты? Любила? Любишь?
– Я?– усмехнулась она горько,– не успела, наверное… Слишком быстро перешла в тот возраст, когда разочарование перекрывает все другие эмоции. Эмоции ведь- это гормоны… Так вы, врачи говорите… Вот, мой гормональный фон слишком быстро поменялся…
– Что у тебя с мужем, Вероника?– спросил в лоб, не задумываясь, перейдя на «ты». Нервы сдавали, – завтра днем тебя выписывают. Я больше не смогу держать тебя здесь и оттягивать вашу встречу. Он все время пороги обивает, волнуется. Переживает… Понимаю, что не хочется тебе говорить о том, что между вами произошло накануне приступа, но если тебе нужна помощь, самое время об этом сказать…
Она резко отвернулась к окну. Заметно занервничала. Пульсометр на руке истерично запикал.
– Я попробую помочь, Ника,– продолжал я,– и думаю, что у меня в принципе на это хватит сил и возможностей. Но для этого мне нужно видеть всю картину… Зачем ты ездила в отель? Кто тебе слил информацию, что он там тебе…– язык не повернулся договорить предложение,– ты так сильно распереживалась из-за его поведения? Ревноуешь?
Я говорил- и видел, как меняется ее лицо…
Кожа бледнеет, глаза расширяются…
Дыхание становится все более частым.
– Что… что он вам наплел?– по тембру голоса сейчас я понимал, что дело там не в обиде или волнении. Ника была в ярости…
– Он сказал, что ты застала его в отеле с любовницей и тебе стало плохо…
Она посмотрела на меня, как на умалишенного. А потом просто начала смеяться. Громко, заливисто и горько.
– Я никогда бы не поехала в отель сама, Артур Титалович. И мне все равно на измены этого человека. Само это слово тут неправильно, ибо оно имеет смысл лишь в отношении тех, чья верность для тебя важна. А это слово даже марать не хочется о Геннадия. Он недостойный человек, чтобы оперировать в его отношении словом «верность». Геннадий сам притащил меня в тот гадюшник. Меня и очередную свою… девку,– она сказала это – и ее лицо исказилось от отвращения,– он хотел, чтобы я… чтобы они… чтобы мы…
Закрыла лицо руками. От жгучего стыда, отчаяния, шока.
Мое внутренне отторжение и неприязнь к этому мужчине стали в сотни раз сильнее. Я так сильно сжал в этот момент руки, что случайно затисавшийся в них карандаш по привычке, который я держал, чтобы контролировать эмоции, переломился…