Не хватало только одного - соединить все эти разрозненные элементы в единое целое. Требовался демиург, и Штайнер решил, что это именно он.
В юности его кумиром был Гете - поэт, масон и мистик, увлеченный Востоком до такой степени, что его считали переменившим христианскую веру. Искания привели Штайнера к розенкрейцерам, получившим свои тайные знания от мусульманских сект средних веков. Изучая переселение душ, он не мог не обратиться к буддизму и индуизму. Их врата раскрыли вовсе не тибетцы и не индусы, а русские. Он очаровался Еленой Блаватской, стал теософом. Но уже в 1913 году Штейнер рассорился с теософами, создал в Берлине общество антропософии - своего нового учения о том, как освободить человеческое сознание, достигнуть познания высших духовных миров. Претендуя на новаторство, Штайнер не скрывал: фундаментом антропософии являлось розенкрейцерство и теософские построения мистиков Российской империи.
Там разгорался Серебряный век (термин из лексикона алхимиков и розенкрейцеров), недалеко и до Золотого рассвета. Литература и искусство той поры не просто вдохновлялось оккультизмом, но являлось действенным его воплощением. Мы не увлекались мистикой, мы ей жили, дышали, творили. Каждое наше слово приправлялось поиском Всего Сущего, и мы верили, что Все Сущее находилось в нас - напишут они в изгнании.
Поэтому свое победоносное шествие Штайнер решил начать с России. Одновременно с берлинским, в том же 1913-м, открылось московское антропософское общество. Адепты Штайнера быстро сориентировались: местные теософы - преимущественно провинциалы. Одинокие, скучающие, привязанные к пропахшим чернилами присутственным местам, тратящие значительную часть заработка на выписку заграничных журналов, витающие где-то в окрестностях восьмого неба, ждущие немедленного чуда, вместо того, чтобы строить свою жизнь. Именно на них, болезных мистиков российской глубинки, и нацеливались антропософы.
Даже спустя лет 15 уже трудно было представить себе накал оккультных страстей 1910-х годов. Не поверите, но теософское общество появилось даже в Смоленске, обычном городе. Оно пользовалось (на первых порах) покровительством, как тогда писали, прогрессивных церковных кругов. Посещавших его допускали к причастию и еретиками не объявляли.
Беспрестанно поднимаемый "женский вопрос" позволял говорить о "женской душе", о "женственной ипостаси Божества", петь осанну Шхине, жене, облаченной в Солнце, и забывать о другой жене, скачущей на спине апокалипсического зверя. А она неслась, оставляя за собой шлейф черных искр, сбросившая белый фартук голая недоучившаяся гимназистка, с золотыми косами, уложенными в коровьи рога Иштар...
На лекциях немецкого профессора томные барышни теряли сознание, их уносили в коридор, схвативши за ноги, словно покойниц. Кобриного штайнеровского взгляда не выдерживал никто. Уже скоро поэт и писатель Андрей Белый (персона, по воспоминаниям современников, весьма женственная, изнеженная, не случайно его alter ego - балованный Котик Летаев), теософская дама Анна Минцлова и многие иные говорили о Штайнере как о сверхчеловеке, чуть ли не о Боге.
Провинциальные теософы, сами того не ведая, удобрили почву, на которой взошли неожиданные антропософские ростки. Знали бы читавшие лондонское "Теософское обозрение" (изначально - журнал "Люцифер"), какое влияние окажет этот обиженный Блаватской австриец! Повелось со времен графа Калиостро и Сен-Жермена: любой иностранный мистик принимается за долгожданного Мессию. У себя на родине Штайнера так не почитали, хотя он был, конечно, по-своему популярен, набирал учеников, выступал с лекциями. Но все это не шло ни в какое сравнение с воздействием на русскую поэзию...
Александр Барченко, тоже подписчик "Теософского обозрения, антропософский камень раскусил, посетив пару раз открытые штайнеровские чтения да познакомившись в домашних библиотеках друзей с аккуратными немецкими томиками трудов профессора.
- Оккультная мешанина с сектантским душком - так оценил Барченко учение Штайнера, завершив короткий антропософский период своей жизни. А в самом герре Рудольфе проступает нечто фаустовское. Что ж, ничего удивительного: каждый чернокнижник - немного немец, но не каждый немец - чернокнижник. И слава Богу. А то мы б все с ума сошли.
В те дни Барченко листал подшивки научно-познавательных журналов, выписывая адреса редакций и примеряя, подойдут ли его рассказы, стоит ли тратить деньги на пересылку. В одном из них, то ли в "Природе и людях", то ли "Вокруг света", ему попалась заметка о глубоководных удильщиках.
Эти ужасные рыбы проплывали в закрытых глазах даже после того, как журнал полетел в печку. Огромные зубатые пасти удильщики умудрялись делать незаметными, зато маленькие наросты на нёбе фосфоресцировали в вечном океанском мраке, привлекая мелких глупых рыбешек. Они безбоязненно плыли на яркий свет, принимая нарост за любимый корм, внезапно пасть захлопывалась, перемалывая очередную жертву.
- Штайнер - точно такой же удильщик: думаешь - вкусное, а он хрясь - и проглотил, признался Барченко.
Совпадение или нет, но много лет спустя редкий вид глубоководного удильщика был назван в честь однофамильца Штайнера, добропорядочного профессора-ихтиолога.
Антропософия обещала научить ощущать свое астральное тело, выходить из надоевшей физической оболочки, проникать в мир духовных сущностей. В себе самом ученик должен родить нового, высшего человека. Этот "высший человек" становится тогда "внутренним повелителем". Но, чтобы родиться, придется умереть; чтобы вырасти духовно, надо страдать.