И не только тем, кто вошел вместе с Барченко в "Единое Трудовое Братство". Схожие планы строили одновременно несколько оккультных организаций Советского Союза.
- Пусть все летит в тартарары, лишь бы не видеть это большевистское безумие - сказал однажды Таамил Кондиайнен, когда ему не удалось отоварить промтоварные талоны.
Это только казалось, что секретный специалист Барченко хорошо жил.
Финансирование особого отдела шло, прежде всего, на оборудование (чего стоил только детектор лжи!) и на командировочные, оклад же остался весьма скромным. Семья Барченко больше не голодала, но купить одежду становилось все труднее. Частные магазины закрывались, толкучки и барахолки исчезали, даже на Сухаревке, знаменитом блошином рынке у Сухаревской башни, продавалось настолько ветхое белье, что и после кипячения его не хотелось носить. Те, у кого остались золотые царские червонцы, могли покупать в магазинах Торгсина (торговля с иностранцами).
Но у семьи Барченко не сохранилось ничего. Имущество покойного отца реквизировали, дом конфисковали, переделав в густонаселенную коммуналку. Обиженный, что любимый сын отказался от юридического поприща, суровый Василий Ксенофонтович лишил Александра наследства, поэтому даже без революций Барченко остался бы на бобах.
Если бы Барченко почаще снисходил до разговоров домохозяек, ждущих дефицитной мануфактуры, он бы узнал радостные сплетни. В очередях, которые удлинялись по мере свертывания НЭПа, утешали себя болтовней о том, что некие белые офицеры в Европе на деньги западных разведок готовят свержение большевиков. Верить в эти слухи хотелось всем. Ведь тогда сразу же появится и кофе, и французские булки, и батист, и шляпки, и много чего еще, напрочь забытого советскими гражданами. Барченко тоже в это верил, хотя у него были несколько другие соображения.
В том, что советская власть - от дьявола, он окончательно убедился, когда встретил в коридорах ОГПУ Фиолину Аспидовскую. Она служила там, выбивая показания, злая фурия революции, затянутая в черную кожу, любительница кокаина. Барченко, к счастью, пани не заметила - он наблюдал ее шествие через мутное стекло, но впечатление оказалось до того ужасающим, что Александр несколько дней не ел от страха.
Именно тогда, с отчаяния, ему пришла в голову мысль о заговоре мистиков против советской власти. Но никакой заговор не состоялся бы без русского юродивого Михаила Круглова, с которым Барченко познакомился в Костроме. Собирать "людей силы" нужно в "месте силы", и этот город идеально для того подходил. Основанный в языческой древности на кургане исчезнувшего народа "кострома", он сыграл свою роль в дни Смуты. Романовская Русь появилась стараниями костромского крестьянина Сусанина, а в Ипатьевский монастырь близ города вели ворота, верх которых украшал набивший оскомину знак Всевидящего Ока - синий треугольник посредине белого облака с расходящимися лучами. Затем курносый рыцарь, император Павел I, успел до удушения шарфом подарить Костроме новый герб - мальтийский крест и полумесяц. После смерти императора герб сменили на прежний, екатерининский, а рыцарский подарок остался лишь на блюде в местном музее.
- Странно, очень странно, думал Барченко, разглядывая экспозицию краеведческого музея, русская Кострома и мальтийский орден, да еще и с полумесяцем! Эклектика! Мальтийский знак - потому что Павел сам был гроссмейстером этого ордена, полумесяц - признание заслуг персидских и турецких купцов. И все же есть в этом что-то непонятное...
Ноги занесли Александра в церковь Воскресения на Дебре, старинный храм переживал не лучшие времена - очередную "пятилетку безбожия". Там его ожидала еще большая эклектика: вытесанные на белом камне фигуры птиц и зверей. Любуясь ими, Барченко увидел пеликана!
- Господи, почему пеликан? Откуда они в Костроме?! Их здесь отродясь не было!!!! Конечно, русские знали о пеликанах из переводных "Бестиариев", называли его "птица-неясыть", якобы раздирающим свою грудь, чтобы накормить птенцов. Но пеликаны служили символом тайных обществ, навевая не самые приятные воспоминания - опять о Фиолине Аспидовской и черной мессе в царскосельской "Шапели".
Теперь все очевидно. Где еще, кроме Костромы, возможно собрать разноплеменную компанию посвященных? Кострома при Советах - вовсе не богатый край, а одна большая ссылка, куда попадали "бывшие", священники, отказавшиеся славить советскую власть и просто неблагонадежные.
- Поверить, будто совершенно случайно к 1927 году в Кострому оказались сосланными раввин Шнеерсон, русские сектанты-голбешники и шейх мусульманского ордена Саадия, я не могу. Ладно, шейху могли назначить место ссылки с издевкой - сошлем, дескать, куда похолоднее, чай, Кострома не Крым, не Кавказ и не Средняя Азия. Но почему Шнеерсон, почему голбешники, предпочитавшие Пермь и Алтай?
Александр Барченко приехал в Кострому с командировочным удостоверением, однако никакой командировки не было, необходимые бумаги на всякий случай выдали по блату, чтобы спокойно поселиться в гостинице.
Он уже не раз так поступал: например, ездил вместе с Кондиайненом в Винницу к сумасшедшему профессору, изобретателю "машины погоды", для чего все справки Барченко состряпали ловкие мальчики Бокия. Изготовление фальшивых документов и денег - тоже направление работы спецотдела ОГПУ. От настоящих их отличить не сумел бы даже эксперт, да и кому охота сомневаться в подлинности?
Роковое знакомство Барченко с юродивым Кругловым произошло неожиданно. Пройдя по "сковородке" (центральная площадь Костромы получилась в форме сковороды), Александр остановился у красивого дома в неоготическом стиле, напоминавшего о строениях Шехтеля в Москве. Изящные фонари потушены, маленькие окна скрывали неприглядный быт какого-нибудь унылого комитета, дубовая дверь казалась отбитой тяжелыми красноармейскими сапогами. Один взгляд на этот дом навеял гостю мысль, что веселое время беспечных исканий давно минуло, никакой неоготики и никаких Шехтелей больше не будет, да и вообще, если подумать, молодость ушла, а знаний не прибавилось.