– Это не приступ страха, – возмущается Мария. – У меня аллергия на мой дом.
– Может, переедете? – задаю логичный вопрос.
– Это ваше назначение, доктор? – суживает женщина глаза, произнося слова язвительным тоном. – У меня аллергия на факторы окружающей среды!
– Или вы просто хотите привлечь к себе внимание, – замечаю вполголоса.
Медсестра смотрит на меня, подняв брови. Знаю: такое говорить больным некорректно. Но у меня из-за депутата нервы на пределе.
– Возьмите кровь на исследование кислотно-основного состояния и газов, – говорю медсестре. – Позовите, когда будет готово.
Выходу в коридор. Но дойти до кабинета не успеваю. Слышу грохот. Доносится из той палаты, куда положили депутата Мураховского. Сцепляю челюсти и пальцы в кулаки, иду туда. Ситуация повторяется: гражданин очнулся.
– Что здесь происходит? – спрашиваю суровым тоном.
– Я хотела поставить капельницу, а он… он… – Альбина так напугана, что даже говорить не может. Жмётся в углу, на полу валяется опрокинутая стойка, на стене глубокая вмятина. То есть депутат схватил железку и швырнул в медработника.
Подхожу к нему. Лежит, пьяная физиономия, ухмыляется.
– Вы что решили, вы, так называемый «народный избранник»? Что больничная палата – дополнительная комната в вашей квартире? Нет, это у себя дома вы хозяин и можете гробить своё здоровье, как заблагорассудится. Устраивать скандалы, оскорблять и унижать кого хотите. Сюда вас привезли лечиться, и уважайте труд медработников, которые вынуждены с вами работать. И порядки в клинике не вами установлены!
Останавливаюсь, поскольку понимаю вдруг, насколько прав был Иоанн Златоуст:
«Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас».
– Ну, чего замолчала, врачиха? – нагло спрашивает депутат. – Слова в твоей маленькой головёшке закончились? Слушай, принеси-ка мне лучше ещё коньячку. Да, и закусить. Жрать очень хочется.
Я молча смотрю на Мураховского. Видит Бог, я не хотела. Но он своим отвратительным поведением сам довёл.
– Конечно, Климент Андреевич, – отвечаю приторным голосом. – Простите, что сразу не отнеслись к вам с должным почтением. Сейчас всё исправим, будьте уверены.
– То-то же, – довольно отвечает депутат, закидывая руки за голову. – Да поспешите!
– Конечно, – говорю и, взяв Альбину за рукав, вывожу из коридора.
Она смотрит на меня ничего не понимающими глазами.
– Пошили, – говорю ей и отвожу в свой кабинет.
Кажется, сегодня у меня из-за этого депутата день секретных переговоров.
Внутри спрашиваю Альбину, готова ли она меня поддержать. Будет ли на моей стороне, когда случится то, что я задумала.
– Могу я тебе доверять? Пойми, если вскроется, мы обе можем лишиться работы.
– Эллина Родионовна, да я… – медсестра прикладывает руки к груди. – Мы все в отделении за вас горой. Кого ни спросите!
– Спасибо. Тогда делаем вот как…
Глава 105
Утром следующего дня в наше отделение с подозрением на воспаление лёгких приходит молодой человек. Это кудрявый пухлый и довольно симпатичный молодой человек. Он представляется Иннокентием Ларкиным, говорит, что ему 20 лет, и он студент пятого курса Санкт-Петербургского государственного университета, учится на отделении «Реклама и связи с общественностью».
Как только он отдаёт паспорт в регистратуру, мне сразу сообщают о прибытии пациента, я веду его в палату. Ту самую, где более-менее спокойную ночь провёл депутат Мураховский. «Все остальные у нас, к сожалению, заняты», – объясняю студенту, пока веду его по коридору. И делаю это голосом довольно громким, чтобы слышно было как можно большему количеству людей вокруг.
Когда завожу внутрь, Иннокентий, который уже попросил называть его Кешей, тянет носом воздух и морщится.
– Здесь воняет, как в бомжатнике, – говорит он.
– Что поделать, – пожимаю плечами. – Это в своих законодательных собраниях некоторые народные избранники – высшее общество. Но, как говорила великая актриса Фаина Раневская, «даже под самым красивым павлиньим хвостом скрывается самая обычная куриная…»