– Ладно, Элли! Хватит эту чушь нести! – взрывается Гранин, шарахая ладонью по моему столу. Аж письменные принадлежности подпрыгивают.
Я откидываюсь на спинку, скрещиваю руки на груди.
– Хватит делать из меня идиота! – продолжает орать главврач. – Мне отлично известно, что прямая трансляция того блогера – твоя затея.
«Откуда он знает? – проносится мысль в голове. – Кто меня сдал?! Неужели Альбина? Или сам Иннокентий?!»
– Твои обвинения бездоказательны, – говорю, стараясь сохранять спокойный тон.
– Формально да, – Гранин снова говорит тише. – Но я точно знаю: идея твоя. Можешь отпираться сколько угодно, – не поможет. Так вот. Мой тебе добрый совет: пиши прямо сейчас заявление по собственному желанию. Прости, но защитить тебя не смогу. Беда не в том, что этот Мураховский депутат. Подумаешь, какого-то там региона! У этого… нехорошего человека нашёлся сильный покровитель. Не московский, местный. Но с большими властными полномочиями. Он приказал тебя уволить по статье за нарушение врачебной этики.
– Пусть только попробует, – сжимаю кулаки. – Я здесь работаю…
– Элли, послушай, – устало говорит Гранин. Так, словно этот разговор выжал из него все соки. – Тебе эту войну не выиграть, уж поверь. Когда мне звонили и требовали тебя уволить по статье, я сначала сказал, что делать этого не буду. Защищал тебя, как мог, но…
– Но потом тебя напугали тем, что самого лишат должности? – прерываю Гранина.
Он отводит взгляд.
Ну да! Как же я могла забыть о тщеславии Никиты Михайловича!
В следующую секунду внутри меня мир переворачивается. Уйти отсюда! Добровольно? Горечь, страх, боль, злость, – эти чувства перемешиваются в один очень горький и острый коктейль, который буквально распирает изнутри, требуя выхода. Что мне делать? Как быть? Ведь у меня Олюшка, мне же надо о ней заботиться. Как буду это делать без работы?
Кому позвонить?! Кого попросить… но о чём?
Я же знала, что так поступать нельзя. Блогер Иннокентий получил свой «хайп», то есть популярность, а мне досталась горечь унижения и поражения.
«Всё правильно, не надо было врачебную этику нарушать, тебе за это и расплата», – слышу внутренний голос.
– Элли, что ты молчишь? Хотя ладно, – главврач встаёт. – Жду твоего заявление до обеда. Потом, прости, будем увольнять по статье.
Гранин уходит, оставляя меня одну.
Ощущаю себя той самой старухой из сказки Пушкина, перед которой разбитое корыто.
Машинально достаю листок из ящика стола. Беру ручку и пишу.
«Прошу уволить меня по собственному желанию…»
Но так не должно быть! Кладу ручку и тянусь за телефоном. Вот сейчас позвоню Осипу Марковичу, и он обязательно поможет. Но не решаюсь. Швыдкой всегда превыше всего ставил честь врача. Когда ему расскажут о моём поступке, разочаруется во мне. И пусть лучше это произойдёт потом, чем теперь. Мне стыдно будет сообщить ему правду о своём гнусном поступке. Да, возможно, я совершила смелый гражданский поступок, исходя из идеи «Зло должно быть наказано». Но как доктор не имела права так делать!
Итак, что я имею? Швыдкой не поможет. Гранин уже сдал с потрохами. Марина Арнольдовна? Но ей до пенсии немного осталось, а лишаться работы в таком возрасте… Даже пытаться не стану просить её о помощи. Всё. Больше не к кому обращаться. Что ж, придётся искать работу в другой клинике. Хотя это вряд ли. Если не Гранин, то какой-нибудь из его доброхотов разнесёт весть о том, как я поступила, по всем лечебным учреждениям города.
Придётся, видимо, возвращаться в Волхов. Уж там-то врачи всегда нужны.
Не выдерживаю напряжения, роняю голову на руки и плачу.
Не дают мне слишком долго предаваться своему внезапно свалившемуся горю.
– Минуту! – отвечаю и, достав зеркальце, старательно поправляю макияж. Хотя глаза красные, нос розовый – сразу понятно, кто здесь слёзы лил. Да и пусть! – Войдите.
В кабинет входит Маша, улыбается, но, глядя на меня, стирает улыбку с лица.
– Элли, что случилось?!
– Заходи, – вздыхаю, – и дверь плотнее прикрой.