Он смотрит на меня и целует мою руку.
– Пожалуйста, Элли, тебе не нужно сожалеть об этом, – он снова сжимает руль, и я делаю глубокий вдох.
Никита снова сжимает руль, и я делаю глубокий вдох. Отстёгиваю ремень безопасности и забираюсь к нему на колени. Он удивлённо смотрит на меня, когда расстёгиваю молнию на его брюках.
– Ты так нужна мне сейчас, – говорит Гранин, затаив дыхание, и я слегка киваю, прежде чем высвободить его член из штанов и немного податься вперёд. Сдвигаю трусики в сторону, и он проникает в меня, а в голове неожиданно возникает мысль о том, что Никита сейчас – утопающий, который цепляется за меня, как за последнюю соломинку надежду. Но для меня здесь и сейчас речь идёт не о нежности, а только о чистом сексе…
Мы оба кончаем быстро и почти одновременно, и Гранин с благодарностью смотрит мне в глаза. Я заползаю обратно на пассажирское сиденье и нежно целую его. Проходит несколько минут, во время которых мы сидим в полной тишине, нарушаемой только тихим шёпотом двигателя и шорохом тёплого воздуха по салону.
– Да, Саша здесь, потому что он хотел сохранить дом в Волхове. Там возникли какие-то вопросы с межеванием, разобраться можно было только в Питере. Он вольный фотограф, и ему не нужен дом в городе. Он и сейчас в Волхове. Все остальную недвижимость после смерти родителей мы продали, но Саша очень хотел сохранить тот, наш семейный дом.
Гранин смотрит на меня, и я наклоняю голову.
– О чем ты думаешь? – тихо спрашивает он.
– Мне бы никогда не пришла в голову идея вернуться в Волхов. Никогда, – снова вкрадывается озлобленный подтекст.
– Что же там такого случилось? – он слегка качает головой, и я поднимаю глаза.
– Пожалуйста, не надо, Никита, – настойчиво прошу его.
– Как скажешь, – он кивает и снова заводит двигатель.
Когда мы припарковавшемся у дома Маши, она уже спускается по лестнице вместе с Данилой.
– Боже мой, Элли! Я ужасно волновалась! – подруга прижимает меня к себе, едва выхожу из машины.
– Я в порядке, да опусти уже, – задыхаюсь, поскольку Маша сдавила меня своими сильными руками. Откуда только у неё, педиатра, такие? Неужели чтобы лечить детишек, нужно столько силы? Всегда думала, крепкие руки – удел хирургов.
– Я уже видела тебя во сне лежащей мёртвой на какой-то улице, – подруга смотрит на меня, качая головой.
– Успокойся, Маша. Вот я. Стою перед тобой в целости и сохранности. В остальном мы стоим посреди дороги, – смотрю на неё, и мы смещаемся на тротуар.
Тут Данила берет меня за руку. Ещё один взволнованный поклонник!
– Я очень рад, что Никита Михайлович написал отправил нам сообщение, иначе мы, вероятно, обыскали бы все больницы и морги в поисках тебя, – коллега смотрит на меня с мягким осуждением и прижимает к своей груди.
Да что они оба, сговорились, что ли? Или отмечают международный праздник объятий?
– Меня не было даже меньше двенадцати часов, а вы, ребята, ведёте себя так, как будто я отсутствовала целый год, – смотрю на него с укором, высвободившись из цепких рук.
– Мы беспокоимся о тебе, – он смотрит на меня, и я киваю.
– Знаю, мне жаль, – отвечаю, сделав стыдливое лицо.
Затем коллеги приветствуют Никиту, и мы поднимаемся в квартиру Маши.
Гранин вкратце рассказывает о том, что произошло в клубе, и у них обоих открываются рты.
– О, Боже мой! – Маша заключает меня в ещё одно слишком крепкое объятие.
– Скажи, ты все ещё хочешь задушить меня сегодня? – смотрю на неё с осуждением. – Не хочу угодить в собственное отделение на каталке с диагнозом компрессионная асфиксия.
– Я просто рада видеть тебя живой и невредимой, – её травянисто-зелёные глаза смотрят на меня с недовольством. Мол, оскорбила в лучших чувствах!
Я же в который раз невольно образую внимание на то, как цвет глаз у подруги так резко контрастирует с цветом её волоса, что делает её облик более взбалмошным. Но дети в педиатрическом отделении любят её за это. Именно за то, что доктор Маша не такая, как всею. Кстати, и я тоже её за это люблю. Потому и дружим.