– Возможно, разрыв левой сосочковой мышцы или межжелудочковой перегородки, – рассуждаю вслух.
– Придётся интубировать?
– Возможно.
– Давления нет, – сообщает медсестра.
– Ампулу адреналина и миллиграмм атропина.
– Маша… Машенька… я люблю тебя, – шепчет больной.
– Интубируем!
Несмотря на все наши усилия, завести сердце пациента так и не удалось. Приходится объявить время смерти. Но ничего не поделаешь. Иду в холл, где ко мне сразу подходят шесть человек. Представляются членами семьи Ивана. Самая заплаканная – пухлая женщина чуть старше 40 лет. Сразу понимаю: жена. Произношу стандартные слова про приложенные нами усилия.
– Он сказал что-нибудь перед тем как… – шмыгает женщина. Я оказалась права: это его жена, сама обозначила свой статус.
– Да, последними его словами были «Я тебя очень люблю, Мария». Он повторил их несколько раз.
Лицо женщины от огорчённого становится сначала каменным, затем злым. Она оборачивается к другой женщине, чуть моложе, и неожиданно влепляет ей звонкую оплеуху.
– Ах ты дрянь такая! Ты мне больше не сестра!
Потом разворачивается и выбегает.
«Ничего себе поворот, – думаю я. – Вот так история. Оказывается, пухляш Иван крутил со свояченицей».
– Эллина Родионовна! Вас разыскивает Никита Михайлович, – сообщает дежурный администратор. – Позвонил, ждёт ответа.
– Переведите на мой кабинет, пожалуйста, – отвечаю, а у самой сердце трепыхается от волнения.
Что он мне скажет?
Глава 5
Стараясь сильно не волноваться, чтобы от стресса не пропало грудное молоко («Удивительно, как оно вообще у меня ещё не прокисло, не накормить бы малышку простоквашей», – думаю чуть иронично), поднимаю трубку.
– Наконец-то, – ворчит Гранин. – Здравствуй, Элли. Как ты, как наша дочь?
– Добрый день, Никита Михайлович, – отвечаю официально. Спасибо, всё благополучно.
Его «наша дочь» меня, конечно, коробит. Но сейчас не время спорить на эту тему – моя карьера в этой клинике висит на волоске.
– Хорошо, – отвечает Гранин сухим официальным голосом. – Тебе известно, что я в командировке?
– Да.
– И ты знаешь, зачем я туда поехал?
– Мне не докладывали, – отвечаю тем же деловым тоном.
Гранин прочищает горло.
– Я нахожусь сейчас в одном из южных регионов. Сама можешь догадаться, в каком именно, – чуть язвительно говорит главврач. – Я поехал сюда, чтобы замять тот скандал, который ты устроила со своим прикормленным блогером…
Мне ужасно хочется крикнуть в трубку, что это неправда, но… В словах Гранина есть доля истины. Я в самом деле пригласила Иннокентия не просто так. То есть не платила, но ведь использовала служебное положение. Не в личных целях, а чтобы наказать хама и драчуна, только ведь, если по справедливости, мой поступок – нарушение этических норм, как на него не посмотри. Мне становится стыдно. Потому молчу и слушаю.
– …И скажи спасибо, что Климент Андреевич оказался великодушным человеком…
Я раскрываю рот, что выкрикнуть: «Этот упырь – великодушный?!» и снова сжимаю губы.
– …Он не только благодушно принял меня, но и оказал нашей клинике благотворительную помощь. Читала в новостях?
– Да, – выдавливаю от себя.
– Хорошо. Ты должна ценить его поступок: я ему бумажку в рамочке ценой сто рублей, а он нам оборудование на несколько миллионов, – говорит Гранин с нравоучительным тоном. Так, словно я хулиганистая школьница, которая разбила зимой окно в актовом зале, и негде стало заниматься театральному кружку.
– Ты это понимаешь?
– Да.
– Вот и хорошо. Слушай дальше. Мне удалось замять скандал. Конечно, Мураховский со своей стороны тоже предпринял кое-какие меры, и тот блогер больше не станет распространять о депутате порочащие видеоролики.
«Теперь понятно, кто подослал к Иннокентию тех громил с угрозами», – приходит на ум.
– Но теперь наша очередь. Я всё, что от меня зависело, уже сделал. Благодарственное письмо было последним шагом, а прежде мне пришлось задействовать все свои связи, чтобы Мураховский вообще захотел меня принять. И знаешь, зачем я это сделал?