Мы переглядываемся. Это что-то личное? Дальнейшая проверка усугубляет наши предположения. Выясняется, у Галины Николаевны внизу есть и другие травмы. Над ней надругались.
Какой упырь смог такое сотворить с пожилой женщиной?!
После осмотра везём её в палату.
– Галина Николаевна, мне придётся удалить остатки пластыря с вашего лица с помощью растворителя. Немножко будет щепать. Ординатор Елена Севастьянова задаст вам некоторые вопросы. На них нелегко отвечать, но это очень важно для того, чтобы найти преступника. И это, безусловно, поможет нам вас вылечить, – говорю старушке.
Дальше Елена спрашивает, пытаясь уточнить, как происходило половое издевательство. Галина Николаевна отвечает, хотя видно, как тяжело ей даётся подобное.
– Всё было так быстро… – поясняет она. – Он схватил меня сзади, швырнул на пол. Он бил меня. Пинал ногами, бил кулаками. Разбил мои очки.
– Вы видели его лицо?
– Не помню… Я помню… только пластырь, – и пациентка начинает горько плакать.
Нам приходится прекратить расспросы и дать ей успокоительное. В таком возрасте и такой стресс может быть чреват сердечным приступом. Оставляю Елену в палате, сама выхожу. Но подумать об этом страшном случае не успеваю: подлетает Данила.
– Элли! Ты не поверишь! Меня заинтересовал тот случай с прозрением. Я навёл справки. Тот мужчина, Максим Петрович, музыкант, был в нашей клинике раньше. В карточке написано: «Слепой».
– Ты уверен?
– Смотри сама.
Проверяю. Действительно.
– И никаких признаков симуляции?
– Нет, Он легко повредил ногу, упав дома в ванной. Остроту зрения не проверяли.
– Интересно, – задумчиво произношу, знакомясь с карточкой больного. – Какой у него угол зрения?
– Кто знает? Пути Господни неисповедимы, – улыбается Данила и уходит.
Я собираюсь пойти наконец к себе, заняться бумагами. Но тут подкатывает в инвалидном кресле мужчина.
– Вас зовут Эллина Родионовна?
– Да, – поворачиваюсь к нему.
– Я Евгений, друг Максима Петровича, музыканта. Того самого, которого вы исцелили от слепоты. Сейчас видел, как он в парке играет со своей собакой, – говорит инвалид, глядя на меня… так, пожалуй, на чудотворный образ в церкви смотрят. С надеждой.
– Я его не исцеляла, – пытаюсь пояснить. – Сожалею. Ваш друг ошибся.
– Прошу вас, помогите мне, – умоляюще говорит мужчина. – Я хочу ходить. Исцелите и меня, я поверю любому вашему слову!
– Простите, не во что верить, – говорю ему. – Я не святая и не чудотворница, понимаете?
– Хотя бы наложите на меня руки, – продолжает настаивать колясочник.
– А вы сами не можете? – спрашиваю, но тут же понимаю, какую ерунду сморозила. – Простите, пожалуйста, – и протягиваю к нему ладонь, чтобы по-дружески положить на плечо. Он тут же хватает её обеими руками, тянет к лицу и начинает покрывать поцелуями.
– Исцелите меня! Умоляю! Пожалуйста!
С трудом выдёргиваю ладонь и спешно делаю пару шагов назад.
– Простите, но я ничем не могу вам помочь. Если хотите, обратитесь в свою поликлинику по месту жительства. Пусть хирург выпишет вам направление, мы вас обследуем…
– Не надо ничего, – мрачно бурчит мужчина, разворачивается и катит к выходу.
Мне жаль, что с ним такое получилось. Но чудеса… Они бывают в нашей профессии, конечно. Только вот чаще всего всё объясняется законами химии и физики. А всё-таки интересно: как мог человек прозреть ни с того, ни с сего? Этому обязательно должно быть какое-то объяснение! И я обязательно докопаюсь до истины. Если Данила меня не опередит, а Гранин – не уволит.
Но, кажется, после нашего последнего разговора мне тут работать осталось совсем немного. Потому что лететь в тот южный регион и милости просить у депутата Мураховского я не собираюсь. И лишь оказавшись в кабинете, вдруг ощущаю себя космонавтом, которого высадили на Марсе и то ли забыли там, то ли потеряли… Я совсем одна, и хочется плакать. Да ещё опять вибрирует телефон, чтоб ему. Хватаю и, не видя экрана за пеленой слёз, отвечаю:
– Да, слушаю!
– Элли, здравствуй, – звучит в ответ спокойный бархатный голос. – Как насчёт того, чтобы пообедать вместе?